КОНЕЦ СВЕТА (Часть I)

КОНЕЦ СВЕТА (Часть I) И снова я предлагаю вам взглянуть на конец света. Наверное, чтобы смягчить удар, который вам предстоит, а может, чтобы самому лучше подготовиться к рассказу. Так или иначе, должен сообщить вам, что, когда свет закончился для Лизель Мемингер, на Химмель-штрассе шел дождь. Небо капало. Будто кран, который ребенок старался открыть изо всех сил, но не получилось. Сначала капли были холодными. Они упали мне на руки, когда я стоял у лавки фрау Диллер. Я услышал их над собой. Посмотрел сквозь плотные тучи и увидел жестяные самолетики. Я видел, как у них раскрываются животы и оттуда нехотя вываливаются бомбы. Конечно, они сбились с цели. Они часто сбивались. * * * МАЛЕНЬКАЯ ГРУСТНАЯ НАДЕЖДА * * * Никто не хотел бомбить Химмель-штрассе. Никто не станет бомбить место, названное в честь рая, правда? Правда же? Бомбы снизошли, и вскоре тучи спеклись, а холодные дождевые капли стали пеплом. На землю посыпались горячие снежинки. В общем, Химмель-штрассе сровняли с землей. Дома разбрызгались с одной стороны дороги на другую. Фюрер значительно глядел с поверженного и разбитого портрета на расколотом полу. И все же улыбался — в этой своей серьезной манере. Он знал такое, чего не знали все мы. Но я тоже знал кое-что, чего не знал он. И все это — пока все спали. Спал Руди Штайнер. Спали Мама и Папа. Фрау Хольцапфель, фрау Диллер. Томми Мюллер. Все спали. Все умирали. Выжил только один человек. Она уцелела, потому что сидела в подвале, перечитывая историю своей жизни, проверяя ошибки. Прежде этот подвал сочли недостаточно глубоким, но в ту ночь 7 октября 1943 года он сгодился. Обломки ядрами валились вниз, и через несколько часов, когда в Молькинге установилась чужая и растрепанная тишина, местный патруль ЛСЕ что-то услыхал. Эхо. Там, внизу, где-то под землей, девочка стучала карандашом по банке из-под краски. Они замерли, склонившись ухом к земле, и снова услышав, принялись копать. * * * ПРЕДМЕТЫ, ПЕРЕДАВАЕМЫЕ ИЗ РУК В РУКИ * * * Цементные глыбы и черепица. Кусок стены с нарисованным капающим солнцем. Жалкого вида аккордеон, выглядывающий из проеденного футляра. Они отбрасывали все это вверх. Убрали еще кусок разваленной стены, и один увидал волосы книжной воришки. У этого мужчины был такой замечательный смех. Он принимал новорожденного ребенка. — Не могу поверить — она жива! В суетливом галдеже было так много радости, но я не мог разделить их воодушевление. Чуть раньше я нес на одной руке ее Папу и Маму — на другой. Обе души были такими мягкими. Их тела были выложены чуть подальше, вместе с остальными. Папины милые серебряные глаза уже тронула ржа, а Мамины картонные губы застыли приоткрытыми, скорее всего — в форме незавершенного храпа. Как богохульствуют все немцы — Езус, Мария и Йозеф. Спасительные руки вынули Лизель из ямы и отрясли крошки битого камня с ее одежды. — Девушка, — сказали ей, — сирены запоздали. Что вы делали в подвале? Откуда вы знали? Никто не заметил, что девочка еще сжимала в руках книгу. В ответ она завизжала. Оглушительный визг живого. — Папа! И еще раз. Ее лицо смялось, и она сорвалась на еще более высокую и паническую ноту. — Папа, Папа! Девочку выпустили — она кричала, плакала и выла. Если ее и ранило, она еще этого не знала, потому что вырывалась, звала, искала и снова выла. Она все еще стискивала в руках книгу. Отчаянно цеплялась за слова, которые спасли ей жизнь.