НАБОР ИНСТРУМЕНТОВ, ОКРОВАВЛЕННЫЙ И МЕДВЕДЬ

НАБОР ИНСТРУМЕНТОВ, ОКРОВАВЛЕННЫЙ И МЕДВЕДЬ С самого призыва отца в армию в прошлом октябре гнев Руди Штайнера копился очень славно. И новости о возвращении Ганса Хубермана хватило, чтобы Руди сделал еще несколько шагов в том же направлении. Лизель он ничего не сказал. Не жаловался на несправедливость. Он решил действовать. В самое воровское время предзакатных сумерек он шел по Химмель-штрассе с металлическим чемоданчиком в руке. * * * НАБОР ИНСТРУМЕНТОВ РУДИ ШТАЙНЕРА * * * Чемоданчик был обшарпанно-красный и длиной с крупную коробку из-под ботинок. Лежали в нем следующие предметы: ржавый складной нож — 1 шт. маленький фонарик — 1 шт. молоток — 2 шт. (один средний, один маленький) полотенце дня рук — 1 шт. отвертка — 3 шт. (разных размеров) лыжная маска — 1 шт. чистые носки — 1 пара плюшевый мишка — 1 шт. Лизель увидела его в кухонное окно — целеустремленный шаг и решительное лицо, точно как в тот день, когда он отправился искать отца. Ручку чемоданчика он сжимал со всей возможной силой, а все его движения были деревянными от ярости. Книжная воришка уронила полотенце и вместо него схватилась за единственную мысль. Руди идет воровать. Она помчалась за ним. Даже ничего похожего на «привет» не прозвучало. Руди продолжал шагать и говорил сквозь холодный воздух перед собой. Проходя мимо многоквартирного дома Томми Мюллера, он сказал: — Знаешь, Лизель, что я тут подумал. Ты никакой не вор. — И возразить он ей не дал. — Та тетка сама тебя пускает. Господи, она даже выставила тебе печенье. По-моему, это не воровство. Воровство — это что делают военные. Берут твоего отца, моего. — Он пнул камень, и тот звякнул о чью-то калитку. Руди прибавил шагу. — Все эти богатые фашисты на Гранде-штрассе, Гельб-штрассе, Хайде-штрассе. Лизель думала только о том, как бы не отстать. Они уже миновали лавку фрау Диллер и вовсю шагали по Мюнхен-штрассе. — Руди… — Ну и как оно все равно? — Как что? — Когда берешь там свои книги? Тут Лизель решила дальше не идти. Если хочет услышать ответ, ему придется вернуться, и Руди вернулся. — Ну? — Но опять, не успела Лизель и рта открыть, Руди сам ответил на свой вопрос. — Приятно, правда? Украсть то, что украли у тебя. Стараясь задержать Руди, Лизель заставила себя сосредоточиться на его ящике. — Что у тебя там? Он нагнулся и открыл. Все было объяснимо, кроме медведя. * * * Они зашагали дальше, и Руди на ходу пространно объяснял назначение набора инструментов и что он будет делать с каждым. Молотки, например, предназначались для разбивания стекол, а в полотенце нужно их заворачивать, чтобы приглушить звук. — А мишка? Мишка принадлежал Анне-Марии Штайнер и ростом был не больше книжки Лизель. Мех на нем был клочковатый и вытертый. Уши и глаза ему пришивали много раз, но тем не менее выглядел он вполне дружелюбно. — Это, — ответил Руди, — мой гениальный ход. Это если войдут дети, пока я буду внутри. Я дам им мишку, и они успокоятся. — А что ты планируешь красть? Руди пожал плечами: — Деньги, еду, украшения. Все, что попадется в руки. — Выходило довольно просто. Но еще через пятнадцать минут, разглядев внезапное молчание на лице Руди, Лизель поняла, что ничего он красть не будет. Решимость испарилась, и хотя он еще созерцал воображаемую славу своей воровской жизни, девочка видела, что он уже не верит в нее. Он старался поверить, а это никогда не сулит ничего хорошего. Перед глазами Руди разворачивались картины его преступного величия, но шаги замедлились, и, разглядывая дома, Лизель внутри испытала чистое и грустное облегчение. Они вышли на Гельб-штрассе. Дома в целом были темные и огромные. Руди снял ботинки и взял в левую руку. В правой у него был чемоданчик. Между облаками бродила луна. Пара километров света. — Чего я жду? — спросил Руди, но Лизель не ответила ему. Руди снова открыл рот, но без слов. Он поставил чемоданчик и сел на него. Носки у него намокли и застыли. — Хорошо, что в чемодане запасная пара, — подсказала Лизель и заметила, что Руди против воли разбираетсмех. Руди подвинулся и стал смотреть в другую сторону, и теперь Лизель тоже нашлось место присесть. Книжная воришка и ее лучший друг сидели посреди улицы спина к спине на обшарпанно-красном чемоданчике с инструментами. Долго молчали, глядя в разные стороны. Когда они поднялись и двинулись домой, Руди переодел носки, а старую пару бросил на дороге. Подарок для Гельб-штрассе, так он решил. * * * ВЫСКАЗАННАЯ ИСТИНА О РУДИ ШТАЙНЕРЕ * * * — Кажется, у меня лучше получается разбрасываться вещами, чем воровать. Через пару недель чемоданчик наконец для чего-то пригодится. Руди выбросил оттуда отвертки и молотки и вместо них положил разные ценные вещи Штайнеров на случай следующего авианалета. Из прошлого содержимого остался только плюшевый мишка. 9 марта, когда сирены снова напомнили Молькингу о себе, Руди вышел из дому с чемоданчиком. Пока Штайнеры спешили по Химмель-штрассе, Михаэль Хольцапфель яростно стучал в дверь Розы Хуберман. Когда Роза с Лизель вышли на крыльцо, он вручил им свою беду. — Моя мать, — сказал он, а кровавые сливы по-прежнему цвели у него на повязке. — Не выходит. Сидит на кухне за столом. Недели снашивались, а фрау Хольцапфель даже не начала оправляться. Когда Лизель приходила читать, старуха в основном смотрела в окно. Слова у нее были тихие, почти неподвижные. Всю грубость и враждебность из ее лица выкорчевало. «До свидания» Лизель обычно говорил Михаэль, а также угощал ее кофе и благодарил. Теперь еще это. Роза действовала без промедления. Проворной уткой она протопала за калитку и встала в открытых дверях соседского дома. — Хольцапфель! — Ничего, кроме Розы и сирен. — Хольцапфель, выходи оттуда, жалкая старая свинья! — Роза Хуберман никогда не отличалась тактичностью. — Если ты не выйдешь, нас всех убьет здесь на улице! — Роза обернулась и окинула взглядом беспомощные фигуры на дорожке. Только что смолк вой сирены. — Ну и что делать? Михаэль пожал плечами — растерянный, озадаченный. Лизель поставила сумку с книгами и посмотрела на него. Закричала наперекор раздавшейся второй сирене. — Можно, я попробую? — Дожидаться ответа Лизель не стала. Пробежав по короткой дорожке, она проскользнула мимо Розы в дом. Фрау Хольцапфель неколебимо сидела за столом. Что же я ей скажу, подумала Лизель. Как заставить ее выйти? Когда сирена перевела дыхание еще раз, Лизель услышала Розу: — Брось ее, Лизель, надо бежать! Если хочет подохнуть, это ее дело. — Но тут вновь завыли сирены. Рукой с небес отбросили человеческий голос прочь. Только рев, девочка и жилистая старуха. — Фрау Хольцапфель, прошу вас! Совсем как в разговоре с Ильзой Герман в день печенья, у Лизель под рукой было множество слов и фраз. Только сегодня были еще бомбы. Сегодня необходимость была острее. * * * ВАРИАНТЫ * * * * * — Фрау Хольцапфель, надо идти. * — Фрау Хольцапфель, мы погибнем, если останемся тут. * — У вас есть еще один сын. * — Вас все ждут. * — Вам же голову оторвет бомбами. * — Если вы не пойдете, я перестану ходить к вам читать, а это значит, что вы потеряете единственного друга. Лизель выбрала последнее, выкрикивая слова прямо сквозь сирены. Ладонями прочно уперевшись в стол. Старуха подняла глаза и приняла решение. Не сдвинулась с места. Лизель ушла. Оторвалась от стола и выбежала из дома. Роза придержала калитку, и они побежали к сорок пятому дому. Михаэль Хольцапфель остался торчать посреди улицы. — Идем! — увещевала его Роза, но вернувшийся солдат колебался. Он уже собирался зайти обратно в дом, как вдруг что-то развернуло его. Только искалеченная рука еще не отрывалась от калитки, но вот он, стыдясь, высвободил ее и двинулся следом. Каждый несколько раз оглянулся на бегу — но никакой фрау Хольцапфель. Дорога казалась такой широкой, и когда последняя сирена растаяла в воздухе, три последних на Химмель-штрассе человека спустились в подвал Фидлеров. — Где тебя носит? — спросил Руди. Он держал в руках чемоданчик. Лизель опустила на пол сумку с книгами и села на нее. — Мы пытались привести фрау Хольцапфель. Рудиогляделся. — А где она? — Дома. На кухне. * * * В дальнем углу убежища дрожал, сгорбившись, Михаэль Хольцапфель. — Мне надо было остаться, — повторял он. — Мне надо было остаться. Мне надо было остаться… — Голос у него был почти беззвучный, но глаза кричали громче обычного. Они отчаянно бились в глазницах, и Михаэль стискивал раненую руку здоровой, и кровь затапливала повязку. Его остановила Роза. — Пожалуйста, Михаэль, ты же ни в чем не виноват. Но молодой человек без нескольких пальцев на правой руке остался безутешен. Он съежился в глазах Розы. — Объясните мне, — сказал он, — я не понимаю… — Откинулся назад и обмяк на стену. — Объясните мне, Роза, как она может сидеть там и ждать смерти, когда я еще хочу жить? — Кровь густела. — Зачем я хочу жить? Я не должен, а хочу. Минуты шли, а молодой человек безутешно плакал, и у него на плече лежала рука Розы. Остальные смотрели. Михаэль не смог успокоиться, даже когда подвальная дверь распахнулась и захлопнулась и в убежище вошла фрау Хольцапфель. Ее сын поднял голову. Роза шагнула в сторону. Когда старуха подошла, Михаэль повинился. — Прости, мама, мне надо было остаться с тобой. Фрау Хольцапфель не услышала. Только села рядом с сыном и подняла его перевязанную руку. — У тебя опять кровь течет, — сказала она, и вместе со всеми эти двое сидели и ждали. Лизель сунула руку в сумку и покопалась в книгах. * * * БОМБЕЖКА МЮНХЕНА С 9 НА 10 МАРТА* * * Это была долгая ночь бомб и чтения. Во рту у Лизель пересохло, но книжная воришка преодолела пятьдесят четыре страницы. Большинство детей заснули и не слышали сирен восстановленного спокойствия. Родители будили их или спящими выносили по лестнице в мир, наполненный тьмой. Где-то вдалеке горели пожары, а я в ту ночь собрал двести с лишним убиенных душ. И двигался в Молькинг еще за одной. На Химмель-штрассе было чисто. Отбой в тот раз не давали несколько часов — на случай, если угроза не вполне миновала, да и просто чтобы дым поднялся в атмосферу. Небольшой пожар и щепку дыма вдали, где-то у Ампера, заметила Беттина Штайнер. Дым тек в небеса, и девочка показала на него пальцем. — Смотрите. Беттина заметила дым первой, но отреагировал быстрее всех Руди. В спешке он так и не выпустил из рук чемоданчик, бросившись бегом вниз по Химмель-штрассе и дальше, переулками в лес. Лизель побежала следом (поручив свои книги бурно сопротивлявшейся Розе), а за ней — еще какие-то люди из ближних убежищ. — Руди, подожди! Руди не ждал. Лизель видела только чемоданчик, мелькавший в просветах между ветвями, пока Руди пробирался сквозь деревья к умирающим отсветам и туманному самолету. Тот лежал и дымился на поляне у реки. Летчик пытался там приземлиться. Метрах в двадцати Руди остановился. Когда там появился я, он уже стоял на поляне, переводя дыхание. Во тьме были разбросаны сучья. Иголки и ветви усеивали траву вокруг самолета, как топливо для пожара. Слева землю прожгли три глубокие борозды. Торопливое тиканье остывающего металла ускоряло секунды и минуты, пока Руди и Лизель не простояли там, казалось, много часов. У них за спинами собиралась и росла толпа, чье дыхание и фразы липли к спине Лизель. — Ну что, — сказал Руди, — посмотрим? Он двинулся сквозь обломки деревьев туда, где впечаталось в землю тело самолета. Нос машины окунался в текущую воду, а изломанные крылья лежали позади. Руди медленно пошел по кругу от хвоста, обходя самолет справа. — Тут стекло, — сказал он. — Все застеклено. И увидел тело. Руди Штайнер никогда не видел такого бледного лица. — Лизель, не подходи. — Но Лизель подошла. И увидела: едва осмысленное лицо вражеского пилота, деревья смотрят сверху, течет река. Самолет еще несколько раз кашлянул, а голова внутри качнулась слева направо. Он сказал что-то, чего дети, естественно, понять не могли. — Езус, Мария и Йозеф, — прошептал Руди. — Он жив. Чемоданчик стукнулся о бок самолета, и явились новые человеческие голоса и шаги. Пламя погасло, и утро стало глухим и черным. Ему мешал только дым, но ион скоро выдохнется. Стена деревьев не пускала сюда краски горящего Мюнхена. Глаза Руди уже привыкли не только к темноте, но и к лицу пилота. Глаза на нем были кофейными пятнами, а по щекам и подбородку тянулись глубокие порезы. Мятый комбинезон непослушно встопорщился на груди. Невзирая на совет Руди, Лизель подошла еще ближе, и в ту же секунду, уверяю вас, мы с ней узнали друг друга. А ведь мы знакомы, подумал я. Поезд и кашляющий мальчик. Снег и обезумевшая от горя девочка. Ты выросла, подумал я, но я тебя узнал. Она не отпрянула, не кинулась в драку со мной, но я знаю — что-то ей подсказало: я рядом. Учуяла ли она запах моего дыхания? Услышала проклятое круговое сердцебиение, что преступлением обращалось в моей гибельной груди? Не знаю, но она узнала меня, и посмотрела мне в лицо, и не отвела глаз. Как только небо начало угольно сереть навстречу свету, мы оба зашевелились. Оба увидели, как мальчик открыл свой чемоданчик, порылся в каких-то обрамленных фотографиях и вынул маленькую желтую мягкую игрушку. Осторожно вскарабкался к умирающему. И тихонько положил улыбающегося мишку ему на плечо. Кончиком уха тот коснулся горла пилота. Умирающий вдохнул игрушку. И заговорил. Он сказал по-английски: — Thank you. — Когда он говорил, длинные порезы раскрылись, и капелька крови сбежала, виляя, по горлу. — Что? — спросил Руди. — Was hast du gesagt? Что вы сказали? Увы, я не дал ему услышать ответ. Время пришло, и я протянул руки в кабину. Медленно вытянул душу пилота из мятого комбинезона, высвободил из разбитого самолета. Люди подыгрывали молчанию, пока я шел сквозь толпу. Я протиснулся на свободу. А небо надо мной затмилось — всего лишь последний миг ночи, — и могу поклясться, я увидел черный росчерк в форме свастики. Он неряшливо расплывался там, наверху. — Хайль Гитлер, — сказал я, но к тому времени я уже прилично углубился в лес. А позади плюшевый мишка сидел на плече трупа. Лимонная свечка теплилась под ветвями. Я нес на руках душу пилота. Пожалуй, верно будет сказать, что за все годы правления Гитлера никто не смог послужить ему так верно, как я. У людей не то сердце, что у меня. Человеческое сердце — линия, тогда как мое — круг, и я бесконечно умею успевать в нужное место в нужный миг. Из этого следует, что я всегда застаю в людях лучшее и худшее. Вижу их безобразие и красоту и удивляюсь, как то и другое может совпадать. И все же у людей есть качество, которому я завидую. Людям, если уж на то пошло, хватает здравого смысла умереть.