АВАРИЯ

АВАРИЯ Стоял удивительно ясный день, отряд ЛСЕ грузился в машину. Ганс Хуберман только что опустился на свое постоянное место. Над ним остановился Райнхольд Цукер. — Подвинься, — сказал он. — Bitte? Извини? Цукер горбился под пологом грузовика. — Я сказал, подвинься, засранец. — Перепутанные сальные волосы падали ему на лоб слипшимися комьями. — Я меняюсь с тобой местами. Ганс растерялся. Крайнее сзади место было, пожалуй, неудобнее всех. Самое продуваемое, самое холодное. — Зачем? — Какая разница? — Цукер начал терять терпение. — Может, я хочу первым выскочить в сортир. Ганс мигом понял, что остальные уже забавляются этой жалкой сварой двух, казалось бы, взрослых людей. Ему не хотелось проигрывать, но и мелочиться не хотелось. К тому же они только что закончили изнурительное дежурство, и у Ганса не осталось сил на такие пустяки. Согнув спину, он прошел на свободное место в середине борта. — Зачем ты уступил этому «шайскопфу»? [18] — спросил его сосед. Ганс чиркнул спичкой и предложил собеседнику затянуться. — Там такой сквозняк, что уши насквозь продувает. Оливково-зеленый грузовик катил в часть, что располагалась километрах в восьми. Брунневег рассказывал анекдот про французскую официантку, когда пробило левую переднюю шину и водитель потерял управление. Машина несколько раз перевернулась, солдаты ругались, кувыркаясь в воздухе, свете, мусоре и табачной взвеси. Синее небо снаружи становилось то полом, то потолком, пока люди барахтались, пытаясь за что-нибудь уцепиться. Когда кручение закончилось, все свалились в кучу у правого борта, расплющивая лица о грязные робы друг друга. По кругу пошли вопросы о здоровье, и вдруг один солдат по имени Эдди Альма завопил: — Снимите с меня этого козла! — Он произнес это три раза, не переводя дух. Он смотрел не отрываясь в немигающие глаза Райнхольда Цукера. * * * УЩЕРБ, ЭССЕН * * * Шестеро обожглись сигаретами. Две сломанные руки. Несколько сломанных пальцев. Сломанная нога Ганса Хубермана. Сломанная шея Райнхольда Цукера, хрустнувшая почти на стыке с черепом под ушами. Они выволакивали друг друга, пока в кузове не остался только мертвец. Водитель, Хельмут Брохман, сидел на земле и чесал в голове. — Шина, — объяснял он, — взяла и лопнула. Некоторые сидели рядом и в один голос повторяли, что он не виноват. Другие ходили вокруг, курили и спрашивали друг друга, достаточно ли тяжелы травмы, чтобы их освободили от службы. Еще одна небольшая группа собралась у заднего борта грузовика и разглядывала труп. Неподалеку под деревом в ноге Ганса Хубермана раскрывалась тонкая полоска острой боли. — Это должен был быть я, — сказал он. — Что? — крикнул сержант от грузовика. — Он сидел на моем месте. Хельмут Брохман пришел в себя и заполз обратно в кабину. Лежа, попробовал завести мотор, но двигатель так и не ожил. Послали за другим грузовиком и санитарной машиной. Санитарная машина не пришла. — Понятно, что это значит, да? — спросил Борис Шиппер. Им было понятно. Когда они продолжили путь в лагерь, каждый старался не смотреть на открытый, будто в ухмылке, рот Райнхольда Цукера. — Говорил вам перевернуть его вниз лицом, — напомнил кто-то. Время от времени кто-нибудь забывался и ставил на тело ногу. Когда приехали, все старались увильнуть от выгрузки трупа. А после выгрузки Ганс Хуберман сделал несколько коротких шагов, и тут его нога взорвалась болью и он рухнул на землю. Через час Ганса осмотрел врач и сказал ему, что нога несомненно сломана. Случившийся поблизости сержант полуусмехнулся. — Ну, Хуберман, похоже, ты навоевался, а? — Он потряс круглым лицом, полыхал сигареткой и развернул список того, что будет дальше. — Ты отлежишься. Меня спросят, что с тобой делать. Я скажу, что ты отлично работал. — Сержант выпустил еще немного дыма. — И пожалуй, скажу, что ты больше не годишься для службы в ЛСЕ и тебя надо оправить в Мюнхен писарем в контору или уборщиком, где это понадобится. Ну, как тебе? Не в силах удержаться от смеха между гримасами боли, Ганс ответил: — Отлично, сержант.Борис Шиппер докурил. — Еще бы не отлично, черт подери. Тебе повезло, что ты мне нравишься, Хуберман. Тебе повезло, что ты хороший мужик и не жмешь курево. В соседней комнате разводили гипс.