ЕДОКИ ХЛЕБА

ЕДОКИ ХЛЕБА Год в Молькинге выдался длинный и полный событий — и вот наконец он подходил к концу. Последние несколько месяцев 1942-го Лизель поглощали раздумья о трех мужчинах в беде, как она их называла. Она гадала, где они могут быть и что делать. Однажды днем Лизель вынула из футляра Папин аккордеон и тщательно протерла его тряпкой. И только раз, перед тем как сложить его обратно, Лизель сделала то, чего не смогла Мама. Коснулась пальцем клавиши и тихонько качнула мехи. Роза была права. От этого в комнате только стало еще пустее. Встречаясь с Руди, Лизель всякий раз спрашивала, какие вести от Алекса Штайнера. Иногда Руди в подробностях пересказывал содержание последнего отцовского письма. По сравнению единственное письмо, полученное Лизель от Папы, как-то разочаровывало. Ну а про Макса, конечно, оставалось только воображать. С великим оптимизмом она представляла, как он шагает один по пустынной дороге. Время от времени рисовала себе, как Макс входит в какие-нибудь двери спасения, обманув, кого нужно, своим поддельным удостоверением. Эти трое являлись ей повсюду. В окне класса она замечала Папу. Макс часто сидел рядом с ней у камина. Алекс Штайнер появлялся, когда она гуляла с Руди: смотрел на них из глубины мастерской, когда они заглядывали туда, бросив велики на тротуаре. — Смотри, какие костюмы, — говорил ей Руди, упираясь в стекло лбом и ладонями. — Все пропадает. Странно, только одним из любимых развлечений Лизель стала фрау Хольцапфель. Теперь чтение проходило и по средам: они закончили «Свистуна» в сокращенной водой версии и теперь взялись за «Почтальона снов». Фрау Хольцапфель иногда угощала Лизель чаем, а то и супом, который неизменно бывал лучше Маминого. Не такой водянистый. Между октябрем и декабрем случился еще один парад евреев, а потом еще один. Как и в прошлый раз, Лизель помчалась на Мюнхен-штрассе, но теперь — посмотреть, нет ли среди узников Макса Ванденбурга. Она разрывалась между очевидным желанием увидеть его — чтобы убедиться, что он жив, — и не увидеть, что могло означать любое число исходов, один из которых — свобода. В середине декабря по Мюнхен-штрассе опять гнали в Дахау кучку евреев и прочих злодеев. Парад номер три. Руди целеустремленно сходил по Химмель-штрассе к дому № 35 и вернулся с небольшой котомкой и двумя великами. — Двинули, свинюха? * * * СОДЕРЖИМОЕ КОТОМКИ РУДИ ШТАЙНЕРА * * * Шесть кусков черствого хлеба, разломанных на четвертинки. Они укатили вперед колонны, в сторону Дахау, и остановились на пустом отрезке дороги. Руди подал котомку Лизель. — Набери горсть. — Сомневаюсь, что это хорошая мысль. Руди шлепнул ей в ладонь кусок хлеба. — Так делал твой Папа. Как тут было спорить? Дело стоило хлыста. — Надо быстро, тогда не поймают. — Руди начал разбрасывать хлеб. — Так что пошевеливайся, свинюха. Лизель не могла удержаться. С ее лица не сходила тень усмешки, пока они с ее лучшим другом Руди Штайнером раздавали дороге куски хлеба. Закончив дело, они подхватили велосипеды и спрятались среди новогодних елок. Дорога была холодная и прямая. В скором времени появились солдаты с евреями. В тени дерева Лизель смотрела на друга. Как все изменилось — от фруктового вора до подателя хлеба. Светлые волосы Руди хотя и темнели, но были как свеча. Лизель слышала, как у него самого урчит в животе, — и он раздавал хлеб людям. Это Германия? Фашистская Германия? Передний солдат не заметил хлеба — он не был голоден, — а вот передний еврей заметил. Он протянул заскорузлую руку, подхватил кусок и лихорадочно затолкал его в рот. Не Макс ли это, подумала Лизель. Ей было плохо видно, и она подвинулась, чтобы рассмотреть получше. — Эй! — Руди обозлился. — Не шевелись. Если нас заметят и поймут про хлеб, нам конец. Девочка полезла дальше. Один за другим евреи наклонялись и подбирали с дороги хлеб, а из-под еловых лап каждого внимательно рассматривала книжная воришка. Макса среди них не оказалось. Но радость была недолгой. Она шелохнулась вокруг, когда один солдат заметил, что кто-то из подконвойных уронил руку к земле. Колонну остановили. Дорогу внимательно осмотрели. Узники жевали, как только могли, быстро и бесшумно. Коллективно глотали. Конвоир подобрал несколько кусков и осмотрел обе стороны дороги. Узники тоже озирались. — Вон там! Один солдат крупным шагом двинулся к девочке под ближним деревом. И тут заметил мальчика. Оба побежали. Они бежали в разные стороны под стропилами сучьев и высоким потолком леса. — Лизель, беги, не останавливайся! — А велики? — Scheiss drauf! Да насрать, нужны они! Они бежали без остановки, но через сто метров сгорбленное дыхание солдата настигло Лизель. Оно скользнуло рядом, и Лизель приготовилась к руке-спутнице. Ей повезло. Достался только сапог под зад и пригоршня слов. — Беги отсюда, малявка, нечего тут! Лизель поднажала и не останавливалась еще добрый километр. Ветки полосовали ее по рукам, сосновые шишки подкатывались под ноги, а вкус новогодней хвои колоколом звучал в легких. Прошло целых сорок пять минут, прежде чем Лизель вернулась к дороге, где Руди уже сидел и ждал ее возле ржавых великов. Он собрал с дороги остатки хлеба и теперь жевал черствую твердую пайку. — Я тебе говорил не высовываться, — сказал Руди. Лизель повернулась задом. — Посмотри, нету отпечатка?