Юность Руди

В конце концов ей пришлось дать ему, что просил. Он знал, как взяться за дело. * * * ПОРТРЕТ РУДИ ШТАЙНЕРА: * * * ИЮЛЬ 1941 г. Струйки грязи стискивают лицо. Галстук как маятник, давно умерший в часах. Лимонно-фонарные волосы растрепаны, а на лице грустная, нелепая улыбка. Он стоял в нескольких метрах от крыльца и говорил чрезвычайно убежденно, чрезвычайно радостно. — Alles ist Scheisse, — объявил он. Все — дерьмо. В первое полугодие 1941-го, пока Лизель занималась укрыванием Макса Ванденбурга, кражей газет и отчитыванием бургомистерских жен, Руди претерпевал собственную новую жизнь — в Гитлерюгенде. С начала февраля он стал возвращаться с отрядных собраний в гораздо худшем виде, чем уходил на них. Во множестве таких возвращений бок о бок с ним шагал Томми Мюллер — в таком же состоянии. Неприятность сводилась к трем компонентам. * * * ТРЕХЪЯРУСНАЯ НЕПРИЯТНОСТЬ * * * 1. Уши Томми Мюллера. 2. Франц Дойчер — бешеный вожатый. 3. Неспособность Руди не лезть куда не просят. Если бы только шесть лет назад, в один из самых холодных в истории Молькинга дней Томми Мюллер не потерялся на семь часов! Его ушная инфекция и поврежденные нервы по-прежнему ломали маршевый порядок Гитлерюгенда, а в этом, могу вас заверить, не было ничего хорошего. Поначалу скольжение под уклон набирало ход постепенно, но от месяца к месяцу Томми последовательно навлекал на себя гнев вожатых — особенно на занятиях по строевой подготовке. Помните день рождения Гитлера в прошлом году? Какое-то время инфекция Томми обострялась. Дошло до того, что он вообще слышал с большим трудом. Не разбирал команд, которые выкрикивали отряду, когда все маршировали в колоннах. И неважно, в зале или на улице, в снегу, в грязи или в щелях дождя. Целью было, чтобы все остановились одновременно. — Один щелчок! — говорили им. — Вот что хочет слышать фюрер. Все вместе. Все как один! И тут Томми. Мне кажется, хуже было с левым ухом. Из двух оно причиняло больше всего неприятностей, и когда резкий крик «Стой!» орошал слух остальных, Томми рассеянно и комично шагал дальше. В мгновение ока он умел превратить шагающую шеренгу в месиво. В одну субботу, в начале июля, в три тридцать с минутами, после череды проваленных из-за Томми Мюллера попыток маршировки, Франц Дойчер (образцовое имя для образцового юного фашиста) окончательно вышел из себя. — Мюллер, du Affe! — Густые светлые волосы массировали голову Франца, а слова дергали Томми за лицо. — Обезьяна, ты что — ненормальный? Томми, испуганно сжавшись, попятился, но его левая щека все равно подрагивала, кривясь в маниакально-бодрой гримасе. Казалось, он не просто самодовольно насмехается, но ему в радость эта куча-мала. Франц Дойчер не собирался такого терпеть. Его бледные глаза поджаривали Томми Мюллера. — Ну? — спросил он. — Что ты нам скажешь? Тик Томми Мюллера только усилился — и по скорости, и по глубине. — Ты что, дразнишь меня? — Хайль, — дернулся Томми в отчаянной попытке купить хоть немного снисхождения, но так и не смог произнести вторую часть. Тут вперед вышел Руди. Встал перед Францем Дойчером, глядя ему в лицо. — Он нездоров… — Я вижу! — Уши, — договорил Руди. — Он не… — Ладно, хватит. — Дойчер потер руки. — По шесть кругов вокруг плаца, оба. — Они повиновались, но не слишком быстро. — Schnell! — погнался за ними голос Дойчера. Когда шесть кругов сделали, им задали муштру в стиле «бегом-арш-встать-лечь-встать», и через пятнадцать долгих минут снова приказали лечь — должно быть, в последний раз. Руди посмотрел под ноги. Снизу ему осклабилась кривая лужица грязи. «Чего уставился?» — как будто спрашивала она. — Лечь! — скомандовал Франц. Руди, естественно, перепрыгнул лужу и упал на живот. — Встать! — Франц улыбался. — Шаг назад. — Они шагнули. — Лечь! Идея была ясна, и Руди ее воспринял. Он нырнул в грязь и затаил дыхание — и в тот момент, когда он лежал ухом к вязкой земле, муштра закончилась. — Vielen Dank, meine Herren, — учтиво сказал Франц Дойчер. — Премного благодарен, господа. Руди поднялся на колени, покопался в грядке уха и глянул на Томми. Тот закрыл глаза и дергал лицом. Когда они вернулись домой на Химмель-штрассе, Лизель, еще не сняв форму Гитлерюгенда, играла в классики с младшими детьми. Краем глаза она заметила две унылые фигуры, шагающие к ней. Одна ее окликнула. Они встретились на крыльце бетонной коробки дома Штайнеров, и Руди рассказал ей о недавнем происшествии. Через десять минут Лизель села на крыльцо. Через одиннадцать минут Томми, сидевший рядом, сказал: — Это все из-за меня, — но Руди отмахнулся от него — где-то между фразой и улыбкой, разрубив пальцем надвое потек грязи. — Это из-за… — снова начал было Томми, но тут уж Руди обрубил фразу совсем и ткнул в него пальцем: — Томми, хватит, а? — Выглядел Руди каким-то причудливо довольным. Лизель никогда не видела, чтобы кто-то был настолько несчастен и при том так искренне бодр. — Просто посиди и… ну, подергайся там или еще что-нибудь. — И Руди продолжил рассказ. Он расхаживал. Теребил галстук. Слова летели в Лизель и падали куда-то на бетонное крыльцо. — Этот Дойчер, — бодро подытожил Руди. — Достал нас, а, Томми?Тот кивнул, дернул лицом и заговорил — хотя, может, и не в такой последовательности: — Это все из-за меня. — Томми, что я сказал? — Когда? — Только что! Помолчи, ладно? — Конечно, Руди. * * * Через несколько минут Томми несчастно побрел домой, и Руди попробовал новую и, похоже, тонкую тактику. Жалость. Сидя на крыльце, он поразглядывал грязь, заскорузло облекшую его форму, потом безнадежно посмотрел Лизель в лицо. — Ну и что скажешь, свинюха? — Насчет чего? — Сама знаешь. Лизель ответила в обычной манере: — Свинух, — засмеялась она и направилась домой, благо — недалеко. Смесь грязи и жалости, конечно, сбивает с толку, но это одно, а целовать Руди Штайнера — что-то совсем другое. Грустно улыбаясь с крыльца и вороша рукой в волосах, он окликнул Лизель. — Придет день, — предупредил он. — Придет день, Лизель! Через два с небольшим года в подвале ей время от времени ужасно хотелось дойти до соседнего дома и увидеть Руди, даже если писала она в предутренний час. И Лизель понимала, что в нем, а потом и в ней самой жажду преступления питали, скорее всего, те вязкие дни в Гитлерюгенде. В конце концов, несмотря на обычные приступы непогоды, лето уже начало входить в силу. Яблоки сорта «клар», наверное, уже начали созревать. Впереди ждали новые кражи.