отчёт о твоей занятости

Это началось на набережной.Ей было пятнадцать в тот день, когда я её увидел впервые. Эта девочка тихо сидела на камнях, свесив ноги к реке. На ней была тёмная юбка и чёрная толстовка, из-под капюшона которой немного вылезли серые волосы. Руки спрятаны в карманах, а лицо со слезами – в небе. Такую девочку заметишь только в случае, если будешь специально искать. А ещё были духи. Ветер принёс мне яблочный запах, тонкий, но приятный и летний.Через пару минут дрожащие руки покинули убежище и начали что-то писать в потрёпанном зелёном блокноте с приклеенным на обложке пером. Пальцы были тонкими и длинными, они лихо водили ручкой по белой бумаге, даруя ей мысли, чувства и душу. Я потом прочитал эту запись, она хранила в себе прошлое.

“Крики, шаги, шуршание бахил, хлопанье дверей, снова крики, слёзы, радостные возгласы, перешептывание, визг различных машин.Я просто шла по коридору больницы. Мои шаги были медленными, тяжёлыми. Мне с трудом удавалось переставлять ноги. Дыхание моё было таким громким для меня же самой, что уши закладывало.Мимо меня медсёстры с докторами везли девушку на носилках. Одна из женщин держала капельницу, доктора что-то оживлённо обсуждали, то и дело поглядывая на больную. Это была молодая девушка, примерно моего возраста, с когда-то красивым и милым лицом, которое сейчас покрывали шрамы и несвойственная здоровым людям бледность.Вдруг я ахнула от неожиданности, она схватила меня холодной и мокрой рукой. По белому лицу текли капельки пота, зрачки расширились, губы тряслись. Доктора отвлеклись от своего разговора и посмотрели на нас.— Ей хорошо. Ей хорошо там. Она просит тебя не плакать, — произнесла больная, а затем выронила мою руку. Взрослые не обратили внимания на слова, сказанные девушкой. Их лица напряглись, но они молча повезли носилки в сторону операционной.Я сумела добраться до стены и скатилась по ней на холодный кафель. Ко мне подошла моя медсестра и прошептала, помогая мне подняться:— Пойдём, дорогая. Пойдём.— Ей хорошо там, — лишь ответила я и закрыла глаза.”

В день другой недели на набережной была не только она, но и он. Её звали Арли Кеннет, а его Ньют Кэрролл.— Я так считаю, — строго произнесла Арли.— Ты глупая, если так считаешь, — спокойно ответил Ньют.— Хорошо, значит глупая девочка по имени Арли так считает, — стояла она на своём.— Для тебе лучше быть глупой, но не менять своё мнение, чем изменить его и не быть такой в глазах других?— Да. Ведь так я глупая только в глазах других, а если изменю свои взгляды на те, после которых окружающие станут считать меня умной, то я все равно останусь глупой, только уже в своих глазах. А это в сто раз хуже.Они вдвоём разговаривали на набережной каждый день уже в течение года. Ньют говорил ей о многом. Ей нужны были его слова. Слова о запахе красок, которыми он пишет картины, о том, сколько сахара он добавил в этот раз в чай и не увеличил ли его норму, о чувствах, которые он испытывал, просыпаясь в эту субботу или разбивая кулаками стекло.Арли слушала всё внимательно с широко открытыми глазами. Я очень любил ими любоваться. Они сладко-серебристые с золотым кольцом, в центре которого чёрный и бесконечный зрачок. И блёстки. В её глазах были блестящие крупинки магии, космоса, природы, эльфийской лёгкости. Всего того, что люди называют прекрасным.Смотря каждую ночь на звёздное небо, вы теряете то, за что его любили. Звёзды для вас меркнут, сумрак светлеет, а ночной воздух уже не такой свежий. Бегая каждый день по утренней траве, которая когда-то была прохладной и щекотала ваши босые ноги, вы теряете то приятное и бодрящее ощущение, которое было у вас при первой пробежке. Трава становиться жёсткой, колючей и холодной. Съедая каждое утро горсть сладкой земляники, вы теряете тот сладкий вкус, напомнивший вам о бабушкиной деревне. Всё удивительное, если слишком часто им наслаждаться, вскоре теряет пелену волшебства и укутывается в одеяло обыденности. Вы теряете то, что раньше вас поражало, удивляло, заставляло ваше сердце замирать. Вот только любовь к этим вещам вы не потеряете никогда.Но глаза Арли навсегда остались для меня самым волшебным, прекрасным, чудесным, чем я восхищался.

Это сломалось на набережной.Арли сидела, как обычно, писала что-то в блокноте и качала ногами. Только в этот день ей уже шестнадцать.— Кто она? — спросил стоящий у меня за спиной друг.— Она та, которая соберёт его осколки, — хрипло ответил я.Когда Ньют что-то не понимает, когда ему плохо, когда он боится или когда он теряется, сомневается, он начинает ломаться. Он разбивается. Иногда от него отлетает пара маленьких осколков, а иногда много кусков стекла.А она та, которая будет ловить эти осколки, даже если они летят с бешеной скоростью, угрожая её ранить. Она соберёт эти осколки, чтобы они не ранили других, а главное, чтобы они не ранили его.— Она та, которую он ранит своей болью больше, чем себя, — уточнил я.В тот день ей нужны были его слова. Но вместо этого Ньют дал ей отчёт о своей занятости, попросил подождать с её сочувствием и перенёс встречу.А она подписала этот отчёт, стала держать своё сочувствие при себе, пока он его не попросит, и освобождала каждую следующую субботу, вдруг он захочет её увидеть.В тот день я понял, какой я буду видеть Арли дальше. Она будет сидеть на той набережной, где когда-то Ньют говорил ей о барашках на волнах, о золоте песка, о нежном запахе её духов, о том, что произошло и что он чувствовал. Но нового он больше не рассказывал, а старое не вспоминал. Ньют каждый день присылал отчёт о своей занятости.Через несколько недель, когда важная встреча в кафе отменилась, он решил спуститься на набережную, чтобы скоротать время. А там горел костёр из тысячи бумаг, на которых одним и тем же почерком написан отчёт о его занятости. Он подошёл к огню на ватных ногах и увидел одну бумажку, которая не горела, так как лежала в стороне, прижатая камнем. Стоит приглядеться, взять её в руки и вот уже можно прочитать слова, напечатанные на машинке. Бездушные слова, говорящие о диагнозе - сахарный диабет, из-за которого Арли два года назад лежала в больнице. И теперь лежит снова.— Так скажи, неужели твои бесконечные отчёты о занятости действительно важнее одной единственной бумаги, которую даже не она писала? — спросил я у стоящего возле костра Ньюта.

Это закончилось на набережной.