Глава 2

Утро ворвалось в комнату вместе с солнцем жаркими лучами, пробивавшимися сквозь тюль. Алёна проснулась от запаха свежих блинов и приглушённого голоса бабушки, доносящегося с кухни — она с кем-то разговаривала по телефону, судя по интонации, с тётей из Москвы, обсуждая, как «девочка доехала».

Алёна полежала ещё несколько минут, привыкая к новой реальности. Не к питерской съёмной квартире с вечным сквозняком, а к этой уютной, пыльной, пропахшей старыми вещами  и детством в комнате. Она встала, подошла к окну.

Двор жил своей утренней жизнью. Бабушки гуляли с внуками, мужчина в трениках нёс арбуз, дворник лениво подметал асфальт, где то вдали звучал рёв бензокосы. Взгляд снова упал на ту же скамейку у гаражей. Пусто.

— Проснулась, соня! — бабушка возникла в дверях с тарелкой блинов, щедро политых сметаной. — Завтракай и пойдём на Волгу, пока жара не началась. Я тебе такие места покажу!

.......

Солнце уже припекало по-настоящему, когда они вышли из подъезда. Бабушка, несмотря на жару, была в лёгком платке, накинутом на плечи — «чтоб плечи не сгорели, ты смотри, учись, пока молодая».

— Смотри, Алёнушка, — бабушка остановилась и обвела рукой открывшийся вид. — Красота-то какая!

Волга раскинулась перед ними во всю ширь. Солнце дробилось на воде миллионами искр, где-то на горизонте медленно полз баржа, оставляя за собой ленивый маслянистый след. Противоположный берег тонул в сиреневой дымке, и казалось, что до него можно плыть целую вечность.

— Ух ты... — выдохнула Алёна. Питерские каналы и Нева были величественными, строгими, обрамлёнными гранитом. А здесь река была дикой, свободной, бескрайней.

— Это тебе не в граните стоять, — подтвердила бабушка её мысли. — У нас Волга — живая. Она и кормила, и поила, и забирала. Говорят, кто хоть раз Волгу увидел, тот навсегда её пленник.

Они пошли по набережной, выложенной свежей плиткой. Бабушка держала Алёну под руку.

— Бабуль, а ты здесь часто гуляешь? — спросила Алёна, щурясь от солнца.

— Каждый день, если погода позволяет. А зимой реже, скользко, старая я стала. Но летом — обязательно. Сяду на лавочку, смотрю на воду и думаю. Знаешь, когда на воду смотришь, все проблемы мельчают. Уходят куда-то вдаль, как эти волны.

— А у тебя есть проблемы? — Алёна посмотрела на неё с улыбкой.

— У кого их нет, милая? — вздохнула бабушка. — Вот ты приехала, а я всё думаю, не скучно ли тебе со старухой будет. Молодёжи надо гулять, веселиться, а не пироги с бабкой есть.

— Бабуль, мне с тобой хорошо, — искренне сказала Алёна. — Тут спокойно. В Питере вечно куда-то бежать надо, что-то доказывать. А здесь можно просто… быть.

— Это да, — кивнула бабушка. — Провинция. Тишина. Но, Алёнушка, не обманывайся. Тишина тишине рознь. За этой тишиной тоже жизнь идёт. Иногда похлеще вашей питерской.

Она помолчала, глядя на воду.

— Ты, главное, не лезь никуда. У нас тут, знаешь, тоже свои законы. Не писаные, но крепкие. Ты человек новый, приезжий, на тебя и так смотрят. А если ещё и влезешь куда не надо…

Они замолчали, каждая думала о своём. Ветер с реки трепал платок бабушки, приносил прохладу. Мимо проезжали велосипедисты, обогнав маму с коляской. Обычная, мирная жизнь.

— Бабуль, а расскажи про моих родителей, — попросила Алёна, чтобы сменить тему. — Когда они тут жили? Я так мало знаю.

Бабушка оживилась. Истории про её дочь и зятя она могла рассказывать часами. И она рассказывала. Про то, как мама Алёны впервые привела в дом будущего мужа, как они гуляли по этой же набережной, как потом уехали в Питер за лучшей жизнью. Про то, как бабушка тогда плакала, но отпустила. «Потому что любовь — это не цепь, Алёнушка. Любовь — это крылья. Если любишь — отпускаешь».

Алёна слушала и чувствовала, как кусочки пазла встают на место. Она никогда не знала родителей — они погибли, когда ей было три года, оставив её на попечение тётки, а потом и бабушки, которая забрала её к себе, но потом отправила в Питер к другим родственникам, чтобы девочка получила хорошее образование. История запутанная, как и многие семейные истории.

— Вот так, милая, — закончила бабушка, когда они уже подходили к дому. — Ты — их продолжение. Всё лучшее от них в тебе есть. Помни это.

— Спасибо, бабуль, — Алёна обняла её, прижимаясь к тёплому, пахнущему ванилью плечу. — Я помню.

Вернулись они ближе к вечеру, уставшие и довольные. Бабушка тут же ушла на кухню готовить ужин, а Алёна вышла на балкон — маленький, заставленный старыми лыжами и банками с соленьями.

Воздух снова был густым и сладким. Она облокотилась на перила и просто смотрела во двор. На скамейке у гаражей снова собралась компания. Те же парни, что и вчера. Алёна уже хотела отвернуться, как вдруг один из них отделился от группы и пошёл через двор.

Он шёл не спеша, размашистым, уверенным шагом. Парень лет девятнадцати, в простой чёрной футболке и потёртых джинсах. Тёмные волосы, острые скулы, тяжёлый взгляд из-под нахмуренных бровей. Он нёс пакет с продуктами и, проходя мимо подъезда Алёны, вдруг остановился. Поднял голову.

Их взгляды встретились. Секунда. Две.  Алёна почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страх, а что-то другое, похожее на резкий электрический разряд.

Он отвернулся первым и зашёл в подъезд напротив. Тот самый, на который вчера указывала бабушка.

........

Вечер. Кухня.

За окном уже сгустились сумерки. Бабушка хлопотала у плиты, домывая посуду, а Алёна сидела за столом, лениво перелистывая какой-то старый журнал.

— Ну что, насмотрелась на Волгу? — спросила бабушка, вытирая руки полотенцем.

— Ага, — улыбнулась Алёна. — Красиво очень. Я даже не думала, что так сильно понравится.

— Волга — она затягивает, — кивнула бабушка, садясь напротив. — Вот так сидишь, смотришь на воду и думаешь: всё течёт, всё меняется, а она всё та же. И мы в ней — как песчинки.

Алена  спросила как бы невзначай:

— Бабуль, а кто в соседнем доме живёт? Ну, в том, напротив?

Бабушка подняла на неё внимательный взгляд.

— А что? Кого-то увидела?

— Да так… просто спросила.

— Там много кто живёт. — Людмила Аркадьевна помолчала, помешивая суп. — А напротив нас, в тридцать четвёртой квартире, Валера живёт. Он конечно парень видный, этого не отнять. Красивый, статный. И сестру растит, не бросил. Мать у них умерла два года назад, отец вообще неизвестно где. Он теперь за неё в ответе. Девчонке всего девять лет, а он и отец, и мать.

Алёна замерла. Она почему-то думала, что он живёт один. Или с друзьями. Но сестра... маленькая девочка на его попечении.

— Но, — бабушка подняла палец, — жизнь у него, Алёна, тёмная. Не для тебя. Ты светлая, ты к другому тянешься.

— Я никуда не тянусь, — тихо сказала Алёна, глядя в окно.

— Ну-ну, — бабушка погладила её по руке. — Я тебе не указ, ты взрослая. Только помни: с такими, как он, либо ты в их мире, либо ты никто. Середины нет. А в их мире… — она покачала головой. — Дорожку он выбрал гиблую. А сестру жалко. Хорошая девочка, тихая. Я иногда вижу, как она во дворе одна сидит, куклу свою качает. Друзей у неё особо нет.

Алёна молчала, переваривая услышанное.

— Валера? — переспросила Алёна.

— Турбо его кличут, — бабушка поморщилась, будто слово было кислым. — Глупости всё это, клички дворовые. 

Турбо. Странное прозвище.

— Ладно, иди отдыхай, — бабушка встала. — Завтра ещё погуляем, если хочешь.

Алёна кивнула и ушла в свою комнату. Но спать не ложилась. Выключила свет, села на подоконник и смотрела во двор. Окна напротив были тёмными. Только на пятом этаже горел одинокий свет.

и думала. О Питере, об универе. О странной пустоте, которая поселилась внутри за последний год. Теперь еще и о той девятилетней девочке. «во дворе одна сидит, друзей у нее особо нет» звучали слова в голове девушки. Ей было знакомо это чувство одиночества.

---

Ей было лет пять. Маленький детсадовский утренник, мамы и папы сидят на стульчиках вдоль стены, хлопают, снимают на камеру. А Алёна стоит в сторонке, в нарядном платьице, которое бабушка с трудом достала где-то с рук, и смотрит, как другие дети бегут к родителям после выступления. Кто-то обнимает маму, кто-то садится на колени к папе.

— Алёна, а где твои мама с папой? — спросила воспитательница, присаживаясь перед ней на корточки.

— У меня нет мамы и папы, — сказала Алёна. Просто. Как факт. Ей тогда казалось, что это нормально. Ну, нет и нет.

Но лица вокруг изменились. Воспитательница как-то странно сжала губы, другие мамы зашептались. А дети... дети смотрели на неё по-другому. Как на больную. Как на чужую.

---

Первый класс. Новая школа, новые дети. На перемене к ней подошла девочка с двумя косичками.

— Давай дружить? Меня Света зовут. А тебя?

— Алёна.

— А где твоя мама работает?

— У меня нет мамы.

Света замерла. Её улыбка погасла.

— Как это — нет? — спросила она растерянно. — А кто тебя кормит?

— Бабушка.

— А папа?

— Тоже нет.

Света посмотрела на неё так, будто Алёна призналась в чём-то страшном. Отступила на шаг.

— ты что, из детдома?

— Нет. У меня бабушка есть.

Но Света уже убегала к другим девочкам. Через минуту они все шептались и косились на Алёну. А потом весь класс как-то сам собой разделился на «нормальных» и «её». Странную. Без мамы. Без папы. Не такую.

---

Алёна сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Она почти физически чувствовала ту боль. Не от жестокости — от непонимания. Дети не били её, не дразнили. Они просто... не подходили. Как будто она была заражённая. Как будто отсутствие родителей — болезнь, которой можно заразиться.

---

Четвёртый класс. Алёна сидит одна за партой, рисует в тетради. Рядом, через проход, девчонки обсуждают, кто в кого влюблён.

— А ты, Алён, а у тебя есть парень? — спросила одна, просто чтобы что-то спросить.

— Нет.

— А почему?

— Не знаю.

Она уже научилась отвечать коротко, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но вопросы всё равно были.

---

Девушка подняла голову, посмотрела на тёмный балкон напротив. Там, за стеной, спала маленькая девочка. У неё тоже не было мамы. Но у неё был он. Брат,  который будет защищать.

У Алёны не было никого. Только бабушка. А бабушка — это любовь, но это не защита от мира. Это не тот, кто пойдёт разбираться с обидчиками. Это не тот, кто своим присутствием заставит других замолчать.

---

Шестой класс. Классная руководительница объявила, что будет праздник, и попросила родителей принести угощение.

— А моя мама печёт самые лучшие пирожки! — выкрикнул кто-то.

— А мой папа принесёт сок!

Алёна сидела тихо. Она уже знала этот момент. Сейчас спросят.

— Алёна, а твои родители смогут? — спросила учительница. Без злого умысла. Просто по привычке.

И тут Алёна впервые соврала.

— Да. Мама придёт. С пирогом.

Учительница улыбнулась и записала что-то в блокнот. А у Алёны внутри всё перевернулось. Страх. И облегчение. Потому что никто не посмотрел на неё странно. Никто не зашептался.

В тот день она поняла: правда — это то, что делает тебя изгоем. Ложь — то, что позволяет быть как все.

---

Она врала потом много раз. Придумывала истории про маму, которая работает в другом городе, про папу, который «моряк и в плавании». Врала так убедительно, что иногда сама начинала верить. Друзья появились. Не настоящие — те, кто знал бы её по-настоящему, — а просто компания, где она была «своей». Потому что у неё, как у всех, были родители. Придуманные.

А потом, в старших классах, врать перестала. Просто научилась не отвечать. Уводить разговор, переводить тему, улыбаться. Так, чтобы никто не лез в душу. Так безопаснее.

Но внутри, глубоко, всё равно сидела та маленькая девочка в нарядном платьице, которая стояла одна у стены и смотрела, как чужие мамы обнимают чужих детей. Которая так и не поняла — почему она не такая, как все? Чем она хуже?

---

Сейчас, сидя на подоконнике в темноте, Алёна смотрела на окно напротив и чувствовала, как по щеке ползёт предательская слеза. Она смахнула её быстро, почти зло.

в голове крутилось одно и то же: «У меня нет мамы и папы».

Она не говорила этого вслух много лет. Но внутри, в самой глубокой части души, эта фраза всё ещё звучала. И эхо от неё было таким громким, что заглушало всё остальное.