1 глава - гром среди ясного неба

В доме Греев пахло дорогим парфюмом, воском и застарелой горечью. Крики родителей доносились с первого этажа, пробиваясь сквозь закрытую дверь комнаты Эвы, словно удары молота.

— Ты мог бы хотя бы раз выслушать меня? — голос Марии дрожал от подступающих слез.— А какой в этом смысл? — ледяной, режущий тон Михаила не оставлял места для жалости.— Если ты не думаешь обо мне, подумай о детях!— Они уже взрослые люди, — отрезал отец. — Один из них ни разу не позвонил и не написал тебе с тех пор, как съехал, а другая сидит на шее и не хочет слезать с неё.

Эва, прижавшись спиной к двери, зажмурилась. В ее голове звучала лишь одна мысль: «Родители снова ругаются из-за мелочей. Как же я от этого устала! Снова мама в слезах, снова отец кричит, называя нас «бездомными детьми», хотя мы заперты в этом особняке, как в склепе».

Она схватила спортивную сумку. Единственное место, где она чувствовала себя комфортно, — это спортзал. Только там, доводя мышцы до изнеможения, она могла заглушить этот шум. Физическая боль помогает мне справиться с душевной. Раньше было по-другому. Эва невольно коснулась рукава, скрывающего старые шрамы на запястьях. Сфе (селфхарм) тоже помогал, но она дала слово Рут, что завязала с этим. Теперь только железо и пот.

*

В другом конце города, в доме Мортисов, атмосфера была еще более наэлектризованной. Адриан сжимал виски, пытаясь унять пульсирующую боль.

— Где Лилит? — рявкнул отец, едва переступив порог.— Отец, не ори, и так башка трещит, — процедил Адриан, не открывая глаз.— Меня не волнует, что у тебя там трещит! Иди ищи её. Мне неважно как, но чтобы через пятнадцать минут она была дома. Ты меня понял?— Понял, понял...

Адриан рывком поднялся, накинул куртку и вышел в холодную ночь. Искать сестру долго не пришлось. Он знал её маршруты слишком хорошо. Лилит была, как обычно, со своей компанией друзей. На этот раз они собирались на картинг у Беатрис.

— Беатрис... Блять, блять, блять, — выругался он сквозь зубы. Имя бывшей любовницы жгло горло, как дешевый виски.

Он набрал номер сестры.— Алё, Адри, что-то случилось? — голос Лилит звучал слишком весело.— Ли, я сейчас поеду за тобой. Если ты бухая — тебе пизда. И не только от меня, но и от отца. Он пиздец злой.— Поняла, — коротко ответила она, и в трубке послышались гудки.

Лилит обернулась к компании, чувствуя на себе взгляд хозяйки вечера.— Лилит, ты с кем разговариваешь? — Беатрис вальяжно подошла ближе, поигрывая ключами от машины.— Беатрис, я домой.— Почему? Сейчас всего лишь 22:30!— Мне срочно надо. Меня Адри уже ждёт.

Глаза Беатрис хищно блеснули при упоминании этого имени.— Адри... — прошептала она, и в этом шепоте было слишком много опасного интереса.

Этой ночью пути ангела, стремящегося к боли, и демона, спасающего свою семью, неизбежно должны были пересечься.

Адриан затормозил у ворот поместья Беатрис так резко, что гравий брызнул во все стороны. Лилит уже стояла у входа, но рядом с ней, прислонившись к дорогому спорткару, курила Беатрис. На ней было платье, которое больше открывало, чем скрывало, а в глазах горел вызов.— Лилит, в машину. Живо, — процедил Адриан, даже не взглянув на бывшую.Лилит, не рискуя спорить, шмыгнула на заднее сиденье. Но Беатрис и не думала уходить. Когда Адриан попытался сесть за руль, она преградила ему путь, положив ладонь на его грудь и медленно проведя пальцами по татуировкам на шее.— Соскучился, Адри? — прошептала она, придвигаясь так близко, что он почувствовал запах её сладкого парфюма. — Ты выглядишь слишком напряженным. Тебе нужно расслабиться... со мной.Адриан грубо перехватил её запястье и оттолкнул от себя.— Убери руки, Беатрис. Я тебе уже говорил: между нами всё кончено. Не смей приближаться к моей сестре.— Ой, какие мы правильные, — она злобно усмехнулась, поправляя платье. — Ты всё равно вернешься. Никто не вытерпит твой характер так, как я.— Пошла ты, — бросил он, захлопывая дверь.Весь путь до дома он молчал, сжимая руль до белизны в костяшках. Высадив Лилит у порога, Адриан даже не стал заходить внутрь — слышать очередные нотации отца не было сил. Он просто швырнул спортивную сумку на переднее сиденье и рванул в единственный круглосуточный зал на окраине города. Ему нужно было выплеснуть эту ярость, иначе он бы что-нибудь сломал.*В это же время в спортзале было почти пусто. Эва до изнеможения работала на тренажере, пытаясь вытравить из головы голоса спорящих родителей. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Физическая боль была честной. Она была понятной.Закончив подход, она вытерла лицо полотенцем и, пошатываясь от усталости, направилась к кулеру с водой. Из-за угла, прямо ей навстречу, быстрым, тяжелым шагом вышел мужчина.Удар был такой силы, что Эва отлетела бы назад, если бы чьи-то сильные, татуированные руки не перехватили её за плечи, удерживая на ногах. Сумка Адриана с грохотом упала на пол.— Смотри, куда прешь, — грубо начал он, но осекся, когда встретился с ней взглядом.Чтобы понять, почему сейчас, в полумраке спортзала, воздух между ними искрил от ненависти, нужно было вернуться на семь лет назад.

Прошлое: Как умирали ангелы

Когда-то Адриан и Эва были не просто соседями — они были одной душой. Адриан, двенадцатилетний бунтарь с вечно сбитыми костяшками, был единственным, кто мог рассмешить тихую Эву. Он подставлял ей руки, чтобы она могла перелезть через забор их поместий, и клялся, что никогда не даст её в обиду отцу.

Всё рухнуло в одну дождливую ночь.

Матери Адриана, Елене, стало плохо — сердечный приступ. Виктор Мортис, в панике и отчаянии, примчался к дому Греев. У Михаила Грея была машина и связи в лучшей клинике города, до которой было всего десять минут пути. Виктор умолял, стоя на коленях в грязи под проливным дождем.

Но Михаил Грей, в своей ослепляющей праведности, лишь плотнее запахнул халат. Он давно подозревал Елену в «неблагочестии» и считал их семью «порочной».— На всё воля Божья, Виктор, — холодно ответил он. — Я не стану вмешиваться в Его промысел. Ищи помощи в другом месте.

Елена умерла через сорок минут на заднем сиденье старого фургона Виктора, не доехав до больницы. Адриан видел всё: и мольбы отца, и захлопнутую дверь дома Греев, и испуганное лицо десятилетней Эвы в окне второго этажа. В ту ночь в нём умер мальчик, умевший любить.

*

Настоящее: Спортзал

Адриан сжимал плечи Эвы так сильно, что на белой коже завтра наверняка останутся следы. Его взгляд, когда-то теплый, теперь напоминал лезвие ножа.

— Ты всё еще пахнешь тем же мылом, — прошипел он, и в его голосе было столько яда, что Эва невольно вздрогнула. — Пахнешь домом, в котором убили мою мать.

— Я не виновата в том, что сделал отец!  Эва попыталась вырваться, но он лишь сильнее прижал её к стене спортзала. — Думаешь, мне было легко? Мой мир превратился в тюрьму в ту же ночь!

— Мне плевать, как тебе было, «ангелочек», — Адриан наклонился к её лицу, обдавая жаром ярости. — Твой отец смотрел, как жизнь уходит из моей матери, и называл это святостью. А теперь он учит город морали. Знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя?

Эва затаила дыхание. Её сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Я чувствую жажду, — продолжал он, и его глаза потемнели до черноты. — Я хочу забрать у него самое дорогое. Хочу посмотреть, как его «святое дитя» падает в ту самую грязь, в которой он заставил ползать моего отца. Я ненавижу тебя за каждое твоё слово, за твою покорность, за то, что ты носишь его фамилию.

  — Тогда почему ты не отпускаешь меня? выкрикнула Эва, и из её глаз брызнули слезы. — Если ты так меня ненавидишь, убей меня или уйди!

Адриан на мгновение замер. Его рука скользнула вверх, к её шее, но не для того, чтобы сжать её, а чтобы почувствовать бешеный пульс.

— Умереть — это слишком просто, Эва. Ты будешь жить. Но ты будешь принадлежать мне. Каждой своей молитвой, каждым своим грехом. Ты станешь моим персональным адом для Михаила Грея.

Он резко отпустил её, словно обжегся.

— Убирайся отсюда. Если я еще раз увижу тебя здесь... я не гарантирую, что во мне останется хоть капля того мальчика, которого ты знала. Сейчас во мне живет только Мортис. А Мортисы всегда забирают долги кровью.

Эва смотрела, как он уходит, и понимала: их детство не просто закончилось. Оно было растоптано и сожжено. И теперь на пепелище выросла ненависть, которая была гораздо сильнее и опаснее любой любви