Глава 6

Прошло ещё несколько дней. Кал начал меняться. Он больше не стоял в стороне, не прятался в тени, не отвечал односложно. Мирей подталкивала его, а остальные — принимали, как будто он всегда был частью этого круга.

Он научился играть в «каменный круг», начал помогать таскать дрова к костру, даже как-то раз засмеялся — по-настоящему, звонко, когда один из ребят упал в воду, пытаясь показать «ловушку ящера». Все смеялись вместе, и Кал не убежал, как раньше бы сделал. Он остался.

Он стал ближе к другим — особенно к Тиме и Лассо, мальчишкам чуть младше, которые повсюду таскались за ним. Они восхищались тем, как он бросал нож, как быстро бегал, как серьёзно смотрел, когда рассказывал о море. Они не задавали лишних вопросов — просто были рядом.

Но кто-то один начал замечать больше, чем остальные.

Ильон.

Он не сразу понял, что происходит. Но с каждым днём чувствовал, как между ним и Калом появляется расстояние. Невидимое, как плёнка на воде. Кал больше не смотрел на него так, как раньше. Не задерживался рядом. Не улыбался его шуткам. И если раньше он всегда ждал, пока Ильон подойдёт — теперь он уже стоял среди других, разговаривал, смеялся.

И это... щемило.

— Эй, Кал, — окликнул он однажды, когда тот уходил с Тимой и Лассо собирать ягоды. — Может, вместе?

Кал на миг замер, потом бросил через плечо:

— Мы уже идём. Может, потом.

Ильон остался один, стоя у водяной мельницы, глядя вслед.

Он не знал, что это ревность. Он просто чувствовал, как в груди сжимается. Как будто что-то, что было его — не по праву, а просто по ощущению — вдруг стало чужим.

Он не сказал никому. Даже Мирей, которая, кажется, что-то уже начинала догадываться. Просто замкнулся. И смотрел, как Кал смеётся с другими.

И думал: "А почему больше не со мной?"

Напряжение нарастало не громко, не открыто — как приближающаяся гроза, которую ещё не видно, но уже чувствуешь в воздухе. Кал всё чаще был окружён другими детьми: Тима рассказывал ему о ловушках для крабов, Лассо тащил на холм показать гнездо совы, даже девочка по имени Нора нарисовала ему цветок на руке углём. Мирей смотрела на это с лёгкой улыбкой — она радовалась за него. А Ильон молчал.

Он не ревновал в голос, не делал колких замечаний, не жаловался. Но стал тише. Замкнутей. Когда кто-то звал его играть, он отмахивался. Когда Мирей спросила, не хочет ли он помочь, он сказал, что занят. А когда Кал смеялся — настоящий, чистый смех — с кем-то ещё, он опускал взгляд.

Он пытался говорить с Калом, как раньше. Подходил, кидал обычные фразы:

— Как плечо? Всё зажило?

— Видел, как ты увернулся — неплохо.

— Пошли прогуляемся до утёса?

Но Кал стал отвечать коротко. Или не смотреть в глаза. Или вдруг говорил, что ему надо помочь Тиме, или что он устал.

Ильон чувствовал это, как рану, которую невозможно перебинтовать.

Он не знал, чем он обидел. Не знал, что произошло. Только чувствовал, что теряет что-то важное. Того самого Кала, к которому он всегда подходил первым. Которому приносил первые ягоды. Которому задавал вопросы, даже если тот молчал.

А теперь — он будто чужой.

—

Однажды вечером, когда все сидели у костра, Кал рассказывал, как видел вдали парус, и его голос звучал уверенно, тепло. Вокруг смеялись, Мирей что-то подсказывала. А Ильон сидел в стороне, чуть дальше огня, глядя на их тени на траве.

Он не вмешивался. Просто слушал. И чувствовал, как его собственная тень становится длиннее.

—

И Кал это знал.

Он чувствовал взгляд, чувствовал молчание. Иногда хотел подойти. Сказать хоть что-то. Но не мог. Слишком путалось внутри. Он не понимал, почему сердце стучит иначе, когда Ильон рядом. Почему взгляд прячется, а ладони становятся горячими.

Он просто не был готов.

Но оба они — уже начинали страдать. Тихо. По-своему. И без слов.