Демократическая вписка

Аркадий Петрович Субстратов, тридцати четырех лет от роду, программист, интроверт и счастливый обладатель однокомнатной квартиры в новостройке на окраине Москвы, совершил роковую ошибку. Он согласился на «небольшие посиделки» с бывшим одногруппником Веней.

— Да нас будет человек пять, максимум шесть! — клялся Веня по телефону. — Тихо посидим, шампанское, оливье, «Голубой огонек». Как деды завещали!

Аркадий Петрович был человеком недоверчивым — сказывались году работы на удаленке. 

В 11 часов вечера тридцать первого декабря в его квартире находилось двадцать три человека, четыре из которых он не знал вообще, семерых видел впервые в жизни, а одна — дама в леопардовом платье с декольте до пупка — была, судя по всему, представительницей древнейшей профессии. Ее привел Толик, друг Вени, который сам был другом какого-то Сереги, которого Аркадий тоже не знал.

— Это Виолетта! — представил Толик даму. — Она с нами Новый год встретит!

Виолетта помахала наращенными ногтями и немедленно заняла единственное кресло Аркадия Петровича — то самое, эргономичное, за восемьдесят тысяч рублей, купленное для работы из дома.

— Мило тут у вас, — оценила она, закидывая ноги на журнальный столик из массива дуба.

Аркадий хотел возразить, но куранты начали бить полночь, и его голос утонул в криках «Ура!», хлопках шампанского и звуках чьей-то рвоты в туалете.

К четырем утра квартира выглядела так, будто через нее прошла монгольская орда, причем дважды — туда и обратно. Аркадий Петрович заполз в угол между диваном и стеной и там отключился, прижимая к груди свой MacBook Pro — единственную ценность, которую успел спасти от хаоса.

Аркадий проснулся от запаха горелых сосисок и конституционного кризиса.

На его кухне, прямо на его обеденном столе из IKEA, восседал Веня — но какой-то изменившийся. В глазах его горел огонь, которого Аркадий раньше не замечал. Огонь революции.

— О, проснулся! — обрадовался Веня. — Отлично. Мы тут как раз тебя ждали. Собрание начинается через час.

— Какое собрание? — Аркадий с трудом разлепил глаза.

— Учредительное собрание жителей данной жилой единицы, — торжественно провозгласил Веня. — Для принятия Конституции и выборов в Управляющий Совет.

Аркадий решил, что все еще спит. Или что шампанское было отравлено галлюциногенами. Он ущипнул себя. Больно. Реальность.

— Веня, — медленно произнес он, — это моя квартира.

— Была, — мягко поправил Веня. — Была твоя. Но теперь в ней живем мы все. Двадцать три человека. И согласно принципам естественной справедливости и общественного договора, каждый проживающий имеет равные права на данное жилое пространство.

— Какого общественного договора?! — Аркадий почувствовал, как его глаз начинает дергаться. — Я никакого договора не подписывал!

— В этом и красота общественного договора! — просиял Веня. — Его никто не подписывает! Он имплицитный! Ты живешь в обществе — значит, согласился. Молчание — знак согласия!

— Я НЕ МОЛЧУ! — заорал Аркадий.

— Вот видишь, уже пытаешься узурпировать дискурс, — покачал головой Веня. — Типичное поведение имущего класса. Но ничего, демократические институты это исправят.

Из комнаты выползли остальные «жители». Толик нес под мышкой папку с бумагами. Виолетта курила в форточку, периодически стряхивая пепел в горшок с фикусом Аркадия. Какой-то незнакомый бородатый мужик в футболке с надписью «Хто не скаче — той москаль» развешивал по стенам самодельные плакаты.

На плакатах было написано:

«КВАРТИРА — НЕ ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ, А ОБЩЕСТВЕННЫЙ РЕСУРС!»

«ОДИН ЖИЛЕЦ — ОДИН ГОЛОС!»

«ДОЛОЙ КВАРТИРНУЮ ОЛИГАРХИЮ!»

— У меня есть свидетельство о собственности! — Аркадий кинулся к ящику с документами. — Вот! Вот! Написано: «Субстратов Аркадий Петрович является собственником жилого помещения...»

— Это авторитарная бумажка, — отмахнулся бородатый. — Меня, кстати, Эрнесто зовут.

— Твоя настоящая фамилия Сидоров! — крикнул кто-то из толпы.

— Я ИДЕНТИФИЦИРУЮ себя как Эрнесто! — огрызнулся бородатый. — Так вот, эта бумажка — инструмент угнетения. Почему ты, Аркадий, имеешь право на сорок квадратных метров, а вот Виолетта — нет?

— Потому что я работал и копил десять лет! — взвыл Аркадий. — И взял ипотеку!

— Ипотеку за тебя платит банк, а банки — это вообще паразитический класс, — парировал Эрнесто-Сидоров. — Мы можем проголосовать, что ипотека — нелегитимна. Большинством голосов.

— Я заплатил первоначальный взнос!

— Деньгами, которые ты заработал, эксплуатируя свой труд. Но труд — это общественный ресурс. Следовательно, все, что ты заработал — принадлежит обществу. То есть нам.

Аркадий почувствовал, что теряет связь с реальностью.

— Подождите, — он вцепился в последнюю соломинку логики, — но вы же тут не живете! Вы пришли на вписку! Вы уйдете!

— С чего ты взял? — искренне удивился Веня. — Мы никуда не собираемся. Нам тут нравится. А согласно принципу «девять десятых права — это владение», мы уже находимся в физическом владении данным помещением. Остается только легитимизировать этот факт демократическими процедурами.

— Выборы — через сорок семь минут! — объявила Виолетта, глядя на часы Аркадия, которые уже были у нее на запястье.

Аркадий Петрович сидел в углу, обхватив голову руками. Двадцать лет изучения либертарианской философии не подготовили его к тому, что теория социального договора Руссо материализуется в его собственной гостиной в форме двадцати двух похмельных людей и одной женщины с почасовой оплатой.

«Думай, Аркадий, думай», — говорил он себе. — «Что бы сделал на твоем месте любой рациональный человек?» 

Внезапно его озарило.

— Хорошо! — Аркадий вскочил на ноги. — Вы хотите демократии? Будет вам демократия! Я создаю партию! ПАРТИЮ СОБСТВЕННИКА!

— Отлично! — обрадовался Веня. — Политический плюрализм — основа здорового общества!

— Я буду участвовать в выборах! И я выиграю!

— Прекрасно! Но у тебя только один голос.

— Неважно! Я убежу всех! Я буду агитировать! — Аркадий уже видел свою победу. — Люди поймут, что частная собственность — это основа цивилизации! Что демократическая экспроприация ведет к трагедии общин! Что временной предпочтительности...

— Агитация заканчивается через тридцать минут, — прервал его Толик, сверяясь с бумагами. — Успеешь?

— Что?!

— Избирательная комиссия постановила. Агитация — с 10:00 до 10:30. Потом — выборы.

— Какая избирательная комиссия?!

— Я, Толик, и Виолетта. Мы себя назначили. Демократически. Проголосовали между собой.

— Трое?!

— Большинство голосов. Нас было трое, все трое проголосовали «за». Стопроцентный консенсус. Легитимнее некуда.

Аркадий прикусил язык и бросился агитировать.

— Граждане! — взывал он к людям, разбросанным по его квартире в разных стадиях похмелья. — Вы понимаете, что происходит?! Вы отбираете у меня квартиру!

— Не отбираем, а демократически перераспределяем, — поправил кто-то с дивана.

— Но это же мое! Я заработал!

— А мы проголосуем, что это общее. Большинство решает. Это справедливо.

— Какая справедливость?! Если три волка и одна овца голосуют, что на ужин — это не справедливость! Это ужин!

— Ну, технически, — вмешался Эрнесто-Сидоров, — ты даже не овца. Ты был волком. У тебя была квартира, а у нас — нет. Ты был в привилегированном положении. Мы просто восстанавливаем баланс.

— Я работал! Десять лет! Каждый день!

— Это называется «рабочее проклятие капитализма». Тебя эксплуатировали. Теперь мы тебя освобождаем.

Аркадий переключился на Виолетту:

— Виолетта! Вы же разумная женщина! Вы же понимаете, что это безумие?

Виолетта затянулась сигаретой и посмотрела на него с философским спокойствием.

— Слышь, Аркаша. Я всю жизнь пахала на чужой территории. Снимала углы. Платила сутенерам. А тут мне говорят — ты теперь совладелица квартиры. Нахаляву. Как думаешь, я «за» или «против»?

— Но это же несправедливо!

— Справедливость — социальный конструкт, милый. Двадцать два против одного. Это и есть справедливость. Математика.

Аркадий осмотрел комнату. Двадцать две пары глаз смотрели на него с разной степенью сочувствия, но неизменным намерением проголосовать за экспроприацию его жилья.

— Время вышло! — объявил Толик. — Агитация окончена! Начинаем выборы!

Избирательная процедура была организована с пугающей эффективностью.

Толик раздал всем бюллетени — нарезанные куски туалетной бумаги, на которых были от руки написаны варианты голосования:

☐ Народно-Демократический Фронт «За Все Хорошее»

☐ Партия Собственника

— Почему ваш фронт называется так позитивно, а моя партия — нейтрально?! — возмутился Аркадий.

— Потому что мы про хорошее, а ты — про собственность, — объяснил Веня. — Собственность — это сложно. Хорошее — это хорошо.

— Это манипуляция!

— Это политтехнологии. Добро пожаловать в демократию.

Голосование было тайным — каждый выходил на балкон и бросал бумажку в пакет из-под чипсов. Подсчет вел Толик под наблюдением Виолетты.

Результаты:

Народно-Демократический Фронт «За Все Хорошее» — 22 голоса

Партия Собственника — 1 голос

— Один голос?! — Аркадий не верил своим глазам. — Я набрал всего один голос?!

— Твой собственный, — уточнил Толик. — Поздравляем, ты прошел в Управляющий Совет как представитель оппозиции.

— Но я... я думал, хоть кто-то...

— Э, Аркаша, — Виолетта похлопала его по плечу, — не обижайся. Ты хороший мужик. Но тебе нечего нам дать. А они, — она кивнула на Веню и остальных, — они нам дали квартиру. Твою квартиру. Логично, что мы за них.

В этот момент Аркадий Петрович понял кое-что важное. Демократия — это не система выявления истины. Демократия — это система легитимации перераспределения. И перераспределять, логично, выгоднее тем, у кого нечего терять.

— Управляющий Совет! — провозгласил Веня. — Семь человек. Шесть от Фронта, один от оппозиции. Заседания — каждый день. Решения — простым большинством. Первое заседание — через десять минут!

Управляющий Совет расположился за кухонным столом Аркадия. Во главе стола сидел Веня — теперь уже Премьер-министр. Справа от него — Толик (Министр внутренних дел), Эрнесто-Сидоров (Министр идеологии), Виолетта (Министр социальной политики). Слева — три человека, имен которых Аркадий так и не узнал: девушка с синими волосами (Министр культуры), парень в худи (Министр экономики) и пожилой мужик в тельняшке (Министр обороны).

Аркадий сидел в углу на табуретке. Представитель оппозиции.

— Первый вопрос на повестке дня! — объявил Веня. — Национализация холодильника!

— ЧТО?! — Аркадий вскочил.

— Представитель оппозиции, вам слова не давали. Так вот, холодильник и его содержимое объявляются общественной собственностью. Продукты распределяются поровну между всеми жителями.

— Там моя еда! — крикнул Аркадий.

— Была твоя. Голосуем. Кто за?

Шесть рук.

— Кто против?

Одна рука Аркадия.

— Принято подавляющим большинством. Следующий вопрос — введение налога солидарности!

— Какого еще налога?!

— На покрытие общественных нужд. Каждый житель вносит двадцать процентов своего дохода в общий бюджет.

— Но у меня единственного есть доход! Остальные не работают!

— Это несущественно. Закон одинаков для всех. Каждый платит двадцать процентов. Ты платишь двадцать процентов от зарплаты. Виолетта платит двадцать процентов от нуля. Это равенство.

— Это абсурд!

— Это демократия. Голосуем.

Шесть — один.

— Принято. Далее — закон о справедливом распределении жилого пространства!

Толик развернул план квартиры.

— Так. Сорок квадратных метров. Двадцать три человека. Это примерно один и семь на человека. Аркадий занимает место у стены — два на два метра. Это нарушение квоты! Он занимает больше, чем ему положено!

— Я сплю там! — взвыл Аркадий.

— Спальные места распределяются по жребию, — объявил Веня. — Каждую ночь — жеребьевка. Сегодня Аркадий спит на балконе. Там как раз полтора квадрата.

— На улице минус пятнадцать!

— Это временные трудности переходного периода. Голосуем.

Шесть — один.

— Принято!

Заседание продолжалось три часа. За это время были приняты:

— Закон о максимальной громкости разговора (Аркадий говорил «слишком агрессивно»)

— Закон о запрете использования ноутбука в эгоистических целях (работать можно только на благо общества)

— Закон о обязательных политинформациях каждое утро

— Закон о переименовании квартиры в «Коммуну Имени Первого Января»

— Закон о назначении Виолетты хранительницей холодильника (с правом дегустации)

— Закон о введении внутренней валюты «Новогодник» (курс определяет Совет)

— Закон о запрете слова «мое» (следует говорить «временно закрепленное за мной»)

— Закон об обязательной улыбке при встрече с членами Совета

Аркадий голосовал против каждого закона. Аркадия записали в протокол как «систематически неконструктивного».

На третий день существования Коммуны Имени Первого Января у Аркадия забрезжила надежда. 

Несколько гостей начали ныть, что хотят домой. Что новогодние праздники кончились. Что им надо на работу. Что в квартире воняет и негде помыться.

«Ага!» — подумал Аркадий. — «Естественный отток населения! Скоро их станет меньше, а меня — по-прежнему один! Соотношение улучшится!»

Но Веня был опытным политиком.

— Экстренное заседание Совета! — объявил он вечером. — Вопрос о миграционной политике!

Аркадий напрягся.

— Мы теряем граждан, — скорбно сообщил Веня. — Некоторые хотят эмигрировать. Это их право. Мы — свободная коммуна. Но! Нам нужно компенсировать демографические потери.

— Как? — спросила синеволосая Министр культуры.

— Приглашением новых граждан!

Веня достал телефон и начал писать сообщения.

К полуночи в квартире появились восемь новых человек. Это были: четыре друга Эрнесто-Сидорова из какого-то «антифа-коллектива», два бездомных, которых нашли у подъезда, и супружеская пара из Таджикистана, которые до этого жили в подвале соседнего дома.

— Добро пожаловать в Коммуну! — торжественно объявил Веня. — Вам всем автоматически предоставляется гражданство и право голоса!

— Подождите! — Аркадий не выдержал. — Они только что пришли! Они ничего не знают! Они не участвовали в... — он поперхнулся, — ...в первоначальном общественном договоре!

— Общественный договор — это живой документ, — снисходительно объяснил Веня. — Он расширяется на всех, кто находится на территории коммуны. Это называется «инклюзивность».

— Но они будут голосовать, как вы скажете!

— С чего ты взял?

— Потому что они вам обязаны! Вы их впустили! Дали им «гражданство»! Они благодарны!

— Это называется «политическая социализация», — вмешался Эрнесто-Сидоров. — Новые граждане естественным образом голосуют за прогрессивные силы, потому что прогрессивные силы — на стороне людей.

— А я?! Я — не человек?!

— Ты — угнетатель. Бывший. Но угнетатель.

— У МЕНЯ НЕТ КВАРТИРЫ! ВЫ Ее ОТОБРАЛИ!

— Видишь, как работает деконструкция привилегий?

Новые граждане тем временем расположились. Антифа-активисты немедленно потребовали убрать из квартиры все «символы капитализма» — компьютер Аркадия, его книги по экономике и постер с Фридрихом Хайеком.

— Это разжигает ненависть! — объявил один из них, парень с пирсингом в носу. — На этом постере — враг рабочего класса!

— Хайек — нобелевский лауреат! — завопил Аркадий.

— Нобелевская премия — инструмент империализма. Голосуем за уничтожение!

Семь — один.

Постер торжественно сожгли на балконе.

Супружеская пара из Таджикистана, Ахмед и Фатима, были тихими и вежливыми людьми. Они искренне не понимали, что происходит, но были благодарны за крышу над головой.

На четвертый день Веня вызвал их на заседание Совета.

— Товарищи Ахмед и Фатима! — торжественно произнес он. — Завтра состоится важное голосование. Вопрос о переименовании бывшего владельца.

— Переименовании? — не понял Ахмед.

— Да. Мы предлагаем официально переименовать Аркадия Петровича в «Гражданин Экс-Эксплуататор». Для исторической справедливости.

— Зачем? — тихо спросила Фатима.

— Чтобы никто не забывал о его прошлом. Мы рассчитываем на вашу поддержку.

Ахмед и Фатима переглянулись. Они не были глупыми людьми. Они понимали расклад.

— Да, мы поддержим, — сказал Ахмед.

— Отлично!

Аркадий не выдержал. Четыре дня унижений, холодильник разграблен, любимое кресло заняла Виолетта на постоянной основе, а теперь его еще и переименовывают.

— Вы же понимаете, что происходит?! — обратился он к Ахмеду. — Вас используют! Вам дали «гражданство», чтобы вы голосовали, как скажут! Вы — живые голоса для них!

Ахмед опустил глаза.

— Нам сказали, что если мы не будем поддерживать, нас выселят, — тихо ответил он. — Нам некуда идти.

— Вот! — Аркадий обернулся к Совету. — Слышите?! Это шантаж! Вы шантажируете людей!

— Это не шантаж, — спокойно ответил Веня. — Это демократическая ответственность. Гражданство накладывает обязательства. Если человек не поддерживает демократические институты — он не может быть частью демократического общества.

— Но вы заставляете их голосовать, как вам нужно!

— Мы предлагаем. Они соглашаются. Добровольно.

— Добровольно?! Под угрозой выселения?!

Веня покачал головой с грустью человека, вынужденного объяснять очевидное.

— Аркадий, знаешь, что меня беспокоит? Твоя риторика. Ты противопоставляешь «нас» и «новых граждан». Это опасно. Это попахивает ксенофобией.

— ЧТО?!

— Да. Ты выделяешь Ахмеда и Фатиму. Спрашиваешь их отдельно. Подразумеваешь, что они — другие. Это микроагрессия.

— Я пытался защитить их!

— Ты решил за них, что им нужна защита. Это патернализм. И колониальное мышление.

— Я... что?!

Эрнесто-Сидоров поднял руку.

— Предлагаю вынести на голосование наказание за ксенофобские высказывания!

— Какие высказывания?! — Аркадий озирался, как загнанный зверь.

— Ты сказал — и я цитирую — «Вам дали гражданство, чтобы вы голосовали». Это подразумевает, что новые граждане — не полноценные граждане. Это дискриминация.

— Я не это имел в виду!

— Не важно, что ты имел в виду. Важно, как это воспринялось. Это называется «эффект речи».

Голосование было быстрым.

— За наказание — семь. Против — один. Наказание: выселение из квартиры на одну ночь.

— ЧТО?!

— На улице минус двенадцать. Проведешь ночь в подъезде. Подумаешь о своем поведении.

Аркадия вывели за дверь. Последнее, что он услышал — голос Виолетты:

— Ну все, можно его комнату разгородить? Я хочу поставить зеркало.

Аркадий Петрович Субстратов просидел восемь часов на лестничной площадке между третьим и четвертым этажами, завернувшись в картон, который нашел у мусоропровода. Он думал о том, как быстро республиканская революция выродилась в социалистическую. Или они изначально тождественны? 

Демократия — это система, в которой большинство может легально отобрать все у меньшинства. И назвать это справедливостью.

К концу первой недели существования Коммуны Имени Первого Января квартира Аркадия была неузнаваема.

Обои были исписаны лозунгами. Паркет — залит неопознанными жидкостями. Окно в кухне — разбито («символический акт проветривания от буржуазного духа»). Унитаз — засорен до полной непроходимости. Ванна использовалась как грядка для выращивания конопли («Министерство сельского хозяйства»).

Совет заседал каждый день, принимая все новые законы:

— Закон о запрете тишины после 22:00 («Тишина — это инструмент изоляции»)

— Закон о обязательном разделении еды на «равные вайбовые порции»

— Закон о запрете индивидуального сна («Каждый должен спать в общем кругу для усиления коллективности»)

— Закон о праве вето для меньшинств (но не для Аркадия, потому что он — «привилегированное меньшинство»)

— Закон о обязательных аплодисментах после речей Председателя Вени

— Закон о переименовании дней недели («Понедельник» теперь назывался «День Солидарности», вторник — «День Борьбы», и так далее)

— Закон о запрете слова «проблема» (следует говорить «возможность для роста»)

— Закон о национализации зубных щеток

— Закон о введении системы рейтинга толерантности (Виолетта вела учет в тетрадке)

Аркадий, загнанный в угол — буквально, его официальная «жилая зона» теперь составляла полтора квадратных метра у батареи — молча наблюдал за происходящим.

Он заметил интересную закономерность: чем больше законов принимал Совет, тем хуже всем жилось. Включая самих членов Совета.

Еда кончилась на пятый день. Деньги Аркадия — на шестой (их экспроприировали на «общественные нужды», но нужды оказались больше, чем деньги). Электричество отключили на седьмой — никто не заплатил за январь.

— Это саботаж! — орал Веня, размахивая телефоном при свете свечи. — Энергетические олигархи душат нашу коммуну!

— Может, оплатим счет? — робко предложила синеволосая.

— На какие деньги?!

Все посмотрели на Аркадия. Аркадий молча показал пустые карманы.

— Ты спрятал! — обвинил его Эрнесто-Сидоров. — Ты наверняка спрятал деньги!

— Вы забрали все. Мой счет пуст. Можете проверить.

Проверили. Счет был пуст.

— Это твоя вина! — не унимался Эрнесто. — Ты должен был зарабатывать больше!

— Я не работаю уже неделю. Вы запретили мне использовать компьютер в «эгоистических целях». А работа — это эгоистическая цель.

— Ты мог бы работать на благо коммуны!

— Я программист. На кого мне программировать? На Виолетту?

Виолетта показала ему средний палец, украшенный кольцом, которое раньше принадлежало бабушке Аркадия.

На десятый день в Коммуне начался раскол.

Антифа-активисты объявили, что Веня — «недостаточно радикален». Они требовали полной отмены концепции индивидуальности и перехода к «растворению эго в коллективе».

Виолетта, в свою очередь, создала свою фракцию — «Союз Практических Женщин». Она требовала, чтобы самые комфортные места в квартире распределялись по гендерному принципу (в пользу женщин, естественно, «в качестве компенсации за тысячелетия патриархата»).

Бездомные, которых притащили с улицы, объединились в «Лигу Исконных Бездомных» и требовали особых прав как «наиболее угнетенный класс».

Ахмед и Фатима тихо собирали вещи, чтобы уйти обратно в подвал. Там, по крайней мере, было электричество.

— Стоять! — крикнул Толик, заметив их. — Эмиграция запрещена без разрешения Совета!

— Почему? — устало спросил Ахмед.

— Потому что вы — граждане. Вы не можете просто так покинуть коммуну. Это предательство.

— Мы не хотели быть гражданами. Вы нас сами записали.

— Неважно. Вы дали согласие, когда вошли.

— Мы не давали согласия!

— Молчание — это согласие. Вы не возразили — значит, согласились. Это основы демократии.

Аркадий, сидя в своем углу, горько усмехнулся. 

На двенадцатый день в квартиру пришли настоящие люди.

Участковый Сергей Михайлович, два сотрудника ЖЭКа и судебный пристав.

— Так, — сказал участковый, оглядывая разгромленное помещение. — Это что тут происходит?

— Это Коммуна Имени Первого Января! — гордо объявил Веня. — Независимое демократическое образование!

— Ага. А где собственник?

Все посмотрели на Аркадия, сжавшегося в углу.

— Это вы Субстратов Аркадий Петрович?

— Д-да.

— На вас жалоба. Соседи. Шум, запах, затопление снизу, подозрение на наркопритон. Вы в курсе, что в вашей ванной марихуану выращивают?

— Это не марихуана! — возмутился Эрнесто-Сидоров. — Это органическое средство для расширения сознания!

— Так, — участковый достал блокнот. — Пройдемте все.

— Вы не можете нас арестовать! — закричал Веня. — Мы — независимое демократическое образование! Мы не признаем вашу юрисдикцию!

— Я не арестовываю. Я составляю протокол. Это разные вещи.

— Мы будем сопротивляться!

— Ага. Я вижу, что вы двенадцать дней сопротивлялись санитарным нормам. Успешно. Очень успешно.

Следующие три часа были наполнены бюрократией. Всех переписали. Всех опросили. Все, кроме Аркадия, оказались без регистрации по данному адресу и без законных оснований для проживания.

— Так, граждане незаконно проживающие, — объявил участковый. — У вас два варианта. Либо вы добровольно покидаете помещение, либо принудительно. Что выбираете?

— Мы выбираем демократию! — крикнул Веня.

— Демократия тут не работает, — ответил участковый. — Тут работает Жилищный кодекс Российской Федерации. Статья тридцать, пункт первый: собственник жилого помещения осуществляет права владения, пользования и распоряжения принадлежащим ему на праве собственности жилым помещением в соответствии с его назначением.

— Но мы установили социальный договор!

— Социальный договор — это философская концепция. А это, — участковый помахал бумагой, — свидетельство о собственности. Видите разницу? Это — реальный документ. Зарегистрированный. С печатью.

Веня открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл. Аргументов не нашлось.

Через неделю квартира была пуста.

Аркадий Петрович сидел посреди разгромленного жилища и составлял список убытков. Ущерб превысил стоимость ремонта. Придется брать кредит.

Но странное дело — он был счастлив.

Он достал из-под половицы спрятанный томик Ганса-Германа Хоппе (единственную книгу, которую успел спасти) и открыл на случайной странице.

«Демократия не работает и не может работать, потому что она основана на логическом противоречии: попытке установить право собственности через его отрицание».

Аркадий улыбнулся. Старина Ганс был прав.

Он также извлек важный урок: никогда больше не пускать никого в свою квартиру. Никогда. Ни под каким предлогом.

Хоппе был прав еще в одном: лучшая защита частной собственности — это физическое исключение. Аркадий уже изучал каталоги сейфовых дверей и систем видеонаблюдения.

В дверь позвонили.

— Кто там? — спросил Аркадий.

— Это Веня! Слушай, я тут подумал... может, забудем старое? Давай просто посидим, попьем пива?

Аркадий помолчал секунду.

— Веня, — сказал он спокойно, — физическое удаление — единственный способ защиты цивилизации от ее разрушителей. Это не я придумал. 

— Чего?

— Пошел нахрен, Веня, вот что.