Глава 1

---

Часть первая. Утро перед бурей

Она проснулась за час до будильника.

Это было привычкой — просыпаться рано, когда в доме ещё тихо, когда солнце только начинает золотить края штор, а птицы за окном пробуют первые утренние ноты. Уиллоу не любила спешку. Не любила, когда день начинается с суеты, с криков, с грохота посуды на кухне. Она любила эти минуты — украденные у времени, принадлежащие только ей.

Комната тонула в полумраке. Тяжёлые портьеры из тёмно-синего бархата почти не пропускали свет, но в щель между ними пробивалась тонкая золотая нить, которая ложилась на паркет и тянулась к кровати — к огромной, старинной кровати с резными ножками и балдахином, который помнил ещё её прабабушку. Уиллоу лежала на спине, раскинув светлые волосы по подушке — они были такими длинными, что доставали почти до пояса, и такими светлыми, что в полумраке казались почти серебряными. Отец всегда говорил, что она похожа на эльфийку из старых легенд. Она только смеялась в ответ.

Она была худой — не болезненно, нет, но той естественной, девичьей худобой, когда видны ключицы, а запястья такие тонкие, что кажется — их можно обхватить двумя пальцами. Голубые глаза — большие, чуть навыкате, с длинными светлыми ресницами — смотрели в потолок, где медленно таяли ночные тени. Уиллоу знала, что она красивая. Не потому что была самовлюблённой — просто зеркала говорили правду, а люди за спиной шептались. «Какая красавица растёт», — говорили женщины клана, когда она проходила мимо. «Вся в мать», — добавляли те, кто помнил.

Она не помнила мать.

Это была глухая, ноющая боль, которая никогда не проходила до конца. Как зуб, который вырвали, но дыра осталась. Язык всё равно тянется туда, проверяет, а пустота всё равно есть. Уиллоу не помнила её лица — только на фотографиях. Не помнила голоса — только в рассказах отца. Не помнила запаха — только в своих снах, которые почему-то всегда пахли ландышами. Мама умерла, когда ей было два года. Убили. Это всё, что она знала. Отец не говорил подробностей, а она перестала спрашивать после того, как в двенадцать лет увидела его плачущим в кабинете. Арч Медоуз, глава клана «Медзоу», человек, которого боялись полгорода, сидел за столом, сжимая в руках старую фотографию, и плакал. Уиллоу тогда тихо закрыла дверь и ушла. И больше никогда не спрашивала.

— Уиллоу? — раздался тихий голос снизу.

Она свесилась с кровати и увидела кошку.

Серая, пушистая, с зелёными глазами и белым пятнышком на груди, похожим на звезду. Мисси — так её звали. Мамина кошка. Единственное живое существо, которое помнило ту, другую жизнь. Мисси было уже четырнадцать лет — старая, мудрая, иногда вредная. Она спала на кровати Уиллоу, ела из её рук и никого больше не признавала. Даже отца, который когда-то сам принёс её в дом крошечным пушистым комочком.

— Иди сюда, — прошептала Уиллоу, свешивая руку.

Мисси грациозно прыгнула на кровать, потопталась на одеяле, сворачивая его под себя, и улеглась на груди хозяйки, громко заурчав. Уиллоу провела пальцами по мягкой шерсти, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Что нам сегодня ждать? — спросила она у кошки, как будто та могла ответить.

Мисси прищурила зелёные глаза и зевнула, показав розовый язык.

— Вот и я не знаю, — вздохнула Уиллоу.

Она знала. Сегодня вечером — переговоры. Те самые, о которых отец говорил с таким мрачным лицом, что Уиллоу не решилась задавать вопросы. Она знала, что сегодня соберутся все главы кланов. Знала, что будут говорить о наследниках. Знала, что её имя прозвучит не раз.

Ей было семнадцать. Почти взрослая. Почему они не могут оставить её в покое?

Она полежала ещё немного, слушая урчание кошки и тишину дома. Где-то внизу уже зашевелились слуги — послышался тихий звон посуды, приглушённые голоса, шаги. Дом просыпался. Мир просыпался. А вместе с ним — и страх, который жил в груди Уиллоу последние несколько дней.

— Ладно, — сказала она кошке. — Пора.

Она осторожно сняла Мисси с себя, та недовольно мявкнула, но перекатилась на тёплое место и продолжила спать. Уиллоу улыбнулась — такой простой, домашней улыбкой, которую никто не видел, кроме этой кошки.

Она встала, прошла босиком по холодному паркету к окну и отодвинула штору.

За окном был серый, хмурый день. Небо затянуло тяжёлыми облаками, которые, казалось, давили на землю. Деревья в саду стояли голые — осень в этом году пришла рано, оборвав листву за одну ночь. Ветер гонял по дорожкам сухие листья, и они шуршали, как шепот.

Уиллоу прижала ладонь к холодному стеклу.

— Папа, — прошептала она. — Ты будешь сегодня на переговорах. Я знаю. Я чувствую.

Она не знала, почему ей было так тревожно. Может быть, потому что отец в последнее время выглядел уставшим — больше обычного. Может быть, потому что в воздухе пахло грозой. Может быть, потому что она просто была девчонкой, которая слишком много знала о мире, в котором жила.

Мир мафии.

Уиллоу выросла в этом мире, как рыба растёт в воде. Она не знала другой жизни. Её пеленали в кружева, которые пахли порохом. Её первые игрушки были не только плюшевыми зайцами, но и разобранными пистолетами — отец учил её обращаться с оружием раньше, чем читать. Ей было пять, когда её похитили.

Она не любила вспоминать этот год.

Тёмный подвал. Запах сырости и страха. Люди, которые приходили и уходили, которые говорили на чужом языке и били её, если она плакала. Она научилась не плакать на второй месяц. Она научилась смотреть в одну точку и думать о доме, о папе, о саде, где пахло розами. Она научилась быть пустой внутри, чтобы боль не достигала сердца.

Когда отец нашёл её — через год, триста семнадцать дней спустя — она не плакала. Она просто смотрела на него огромными голубыми глазами и шептала: «Папа, я не плакала. Я обещала себе, что не буду плакать».

Он упал на колени и обнял её — такого маленького, худого, чужого ребёнка, который был его дочерью. И плакал сам. А она гладила его по голове и успокаивала: «Тише, папа. Всё хорошо. Я здесь».

С тех пор она не плакала. Ни разу.

Даже когда хоронили бабушку. Даже когда хоронили дядю Лео — брата отца, который погиб в перестрелке. Даже когда ей было больно, страшно, одиноко — слёз не было. Только пустота. И холод. И голос внутри, который говорил: «Ты сильная. Ты Уиллоу. Ты не плачешь».

Она отошла от окна, прошла в ванную. Включила воду — тёплую, почти горячую, чтобы пар затянул зеркало и она не видела своего отражения. Потому что иногда она боялась того, что видела в своих глазах.

Она умылась, оделась — джинсы, простой свитер, никаких платьев, не сегодня. Сегодня ещё утро, и она может побыть собой, а не «наследницей». Волосы собрала в небрежный пучок на затылке — несколько прядей выбились и падали на лицо. Она не стала их убирать.

Внизу уже накрывали завтрак. Стол в малой столовой был накрыт на двоих — для неё и для отца. Белая скатерть, фарфор с золотым ободком, серебряные приборы. Уиллоу села на своё обычное место — спиной к окну, лицом к двери. Так она видела всех, кто входил. Привычка, которую привил отец.

— Доброе утро, мисс, — дворецкий, мистер Харрис, появился с подносом, на котором дымилась чашка кофе. — Ваш отец скоро спустится.

— Спасибо, Харрис, — ответила Уиллоу, беря чашку.

Она пила кофе чёрным, без сахара — горьким, как её жизнь. В детстве она добавляла три ложки, но потом привыкла к горечи. Сейчас она казалась ей почти сладкой.

Минут через десять в столовую вошёл отец.

Арч Медоуз был высоким — под метр девяносто, широкоплечим, с густой сединой на висках и шрамом над левой бровью. Ему было пятьдесят три, но выглядел он старше — жизнь в мафии не щадит никого. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — улыбнулись, когда он увидел дочь.

— Доброе утро, Уиллоу, — сказал он, садясь напротив.

— Доброе утро, папа, — ответила она, ставя чашку.

Он был бледнее обычного. Уиллоу заметила это сразу — мешки под глазами, лёгкая дрожь в пальцах, когда он брал салфетку. Ей стало страшно, но она не подала вида.

— Ты плохо спал? — спросила она.

— Спал нормально, — ответил он, но не посмотрел на неё.

Она не стала давить. Арч Медоуз не любил, когда его жалели. И не любил показывать слабость. Даже дочери.

Они позавтракали в тишине — редкое утро, когда им не нужно было говорить. Обычно они обсуждали планы на день, новости, иногда просто шутили. Но сегодня тишина была другой — тяжёлой, как те облака за окном.

— Папа, — сказала Уиллоу, когда он уже встал из-за стола. — Я поеду с тобой.

Он замер.

— Куда?

— На переговоры.

Он повернулся к ней. В его глазах — усталость и что-то ещё, что она не могла прочитать.

— Зачем?

— Я — твоя наследница, — ответила она, глядя прямо на него. — Имею право знать.

— Имеешь, — согласился он после долгой паузы. — Но ты не готова.

— Это не тебе решать.

Арч усмехнулся — той усмешкой, которая появлялась, когда он одновременно гордился и злился.

— Ты упрямая, как твоя мать, — сказал он.

— А ты — как мой отец, — ответила она. — Это не ответ.

Он покачал головой, но кивнул.

— Хорошо. Поедешь. Но будешь сидеть рядом и молчать. Поняла?

— Поняла, — кивнула она.

Но они оба знали: если Уиллоу захочет что-то сказать — она скажет. Молчать не в её характере.

Отец ушёл в кабинет, а Уиллоу поднялась к себе. Мисси всё ещё спала на кровати, свернувшись клубком. Уиллоу легла рядом, обняла кошку, уткнулась носом в мягкую шерсть.

— Сегодня будет длинный день, — прошептала она. — Я чувствую.

Мисси мявкнула во сне.

Уиллоу закрыла глаза и провалилась в дрёму — не сон, а так, полусознание, когда мысли текут медленно, как смола, и невозможно их остановить.

Она думала о матери. О том, как выглядело бы её лицо, если бы она была жива. Каким был бы её голос. Обняла бы она её сейчас или просто улыбнулась издалека?

Она думала об отце. О том, как он постарел за последние годы. Как сгорбились плечи. Как седина стала гуще.

Она думала о сегодняшнем вечере. О мужчинах в дорогих костюмах, которые будут смотреть на неё как на кусок мяса. Как на трофей. Как на проблему.

— Я не проблема, — прошептала она в шерсть кошки. — Я — Уиллоу Медоуз. И я не сдаюсь.

Мисси мявкнула — то ли соглашаясь, то ли прося не мешать спать.

Уиллоу улыбнулась и закрыла глаза.

День только начинался.

---

Часть вторая. Ожидание

После завтрака время потянулось медленно, как патока.

Уиллоу спустилась в сад — накинув поверх свитера старый отцовский пиджак, который висел в прихожей. Он был слишком большим, рукава пришлось закатать, но в нём пахло папой — табаком, кожей и чем-то ещё, что она не могла назвать, но что всегда ассоциировалось с домом.

Сад был пуст. Садовник, старик Антонио, работал по вторникам и пятницам, а сегодня была среда. Только ветер шуршал листьями да где-то вдалеке лаяла собака — наверное, у соседей.

Уиллоу села на скамейку под старым дубом — тем самым, под которым отец учил её стрелять. Она помнила этот день. Ей было десять. Пистолет был тяжёлым, почти не поднимался, и отец поддерживал её руки снизу.

— Смотри на цель, — говорил он. — Не на страх. Не на сомнения. Только на цель.

Она выстрелила. Попала в яблочко.

Отец тогда рассмеялся — громко, радостно, и сказал: «Настоящий Медоуз».

Она улыбнулась воспоминанию и посмотрела на дуб. Он был старым — наверное, ровесником дома, которому было больше ста лет. Его корни уходили глубоко в землю, ветви тянулись к небу. Уиллоу любила этот дуб. В детстве она лазила по нему, пряталась в его кроне от гувернанток, читала книги, прижавшись спиной к шершавому стволу.

Сейчас она просто сидела, смотрела на небо и ждала.

Чего? Вечера? Переговоров? Или просто — чего-то, что должно было случиться?

Она не знала.

Где-то в доме заиграла музыка — отец включил старое радио, которое стояло в его кабинете. Классика. Бетховен, кажется. Отец любил классику — говорил, что она успокаивает нервы. Уиллоу не понимала, как можно успокаиваться под звуки, от которых хотелось плакать. Но она не спорила.

Кошка вышла в сад следом за ней — серая тень, бесшумная, грациозная. Мисси запрыгнула на скамейку, свернулась клубком на коленях у хозяйки и заурчала.

— Ты не боишься? — спросила её Уиллоу. — Ты ничего не боишься?

Мисси приоткрыла один глаз, посмотрела на неё и снова закрыла.

— Счастливая, — вздохнула Уиллоу.

Она провела пальцами по мягкой шерсти, чувствуя, как урчание проникает в неё, согревает изнутри. Кошки — они умеют лечить. Молча, без слов, просто своим присутствием.

— Мисси, — сказала она тихо. — А ты помнишь маму?

Кошка не ответила.

— Наверное, помнишь, — продолжила Уиллоу. — Ты спала с ней, когда я была маленькой. Папа рассказывал.

Папа рассказывал многое. Но никогда — главного.

Уиллоу закрыла глаза, подставив лицо ветру. Ветер был холодным, но не злым. Он трепал выбившиеся пряди волос, щекотал щёки, шептал что-то на ухо. Она не разбирала слов, но чувствовала — он предупреждал.

«Будь осторожна», — говорил ветер. «Сегодня что-то случится».

— Я знаю, — ответила она ему одними губами. — Я готова.

Но готова ли?

Внутри всё сжималось от страха — того самого, который она запретила себе чувствовать много лет назад. Но страх не исчезает от запретов. Он прячется. Ждёт. И выползает в самые неподходящие моменты.

Уиллоу сидела в саду, пока небо не начало сереть — не от дождя, а от приближающегося вечера. Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени на дорожки. Сад становился другим — таинственным, чужим.

— Мисс, — раздался голос за спиной.

Она обернулась.

Стив стоял в нескольких шагах — высокий, широкоплечий, с сединой на висках и шрамом через левую бровь. Ему было за пятьдесят, но держался он как солдат — прямо, подтянуто, с цепким взглядом, который ничего не упускал.

— Стив, — сказала Уиллоу, и её голос потеплел.

Он был с ней столько, сколько она себя помнила. Начальник охраны отца, её личный телохранитель после того, как её похитили. Он учил её стрелять, драться, выживать. Он нёс её на руках из того подвала, когда ей было пять, и шептал: «Ты будешь жить, Уиллоу. Я не дам тебе умереть».

Он был как второй отец. Только молчаливее и суровее.

— Отец зовёт, — сказал Стив. — Через час выезжаем.

— Я готова, — ответила Уиллоу, вставая.

Мисси спрыгнула с колен, потянулась и не спеша пошла к дому — важно, как королева.

— Кошка тебя не боится, — заметил Стив, глядя ей вслед.

— Кошка никого не боится, — ответила Уиллоу. — Она умнее нас всех.

Стив усмехнулся — редкость для него.

— Наверное, — согласился он.

Они пошли к дому — мужчина и девушка, старый воин и молодая наследница. Ветер всё дул, листья кружились под ногами, и где-то далеко, на другом конце города, Том Каулитц тоже готовился к этому вечеру.

Но Уиллоу не знала этого.

Пока.

Комната Уиллоу наполнилась суетой, как только она переступила порог.

На кровати уже лежало платье — чёрное, шёлковое, с открытой спиной и тонкими бретелями. Кира — подруга детства, которая успела выйти замуж за сына мелкого мафиози и теперь жила своей жизнью, но всегда приезжала, когда Уиллоу звала — привезла его утром, пока Уиллоу была в саду.

— Оно прекрасно, — сказала Уиллоу, проведя пальцами по ткани.

— Знаю, — раздался голос с порога.

Кира вошла в комнату без стука — как всегда. Она была полной противоположностью Уиллоу: тёмные кудри, карие глаза, яркая, громкая, живая. Она смеялась так, что стёкла дрожали, и умела говорить так, что любой мужчина терял голову.

— Ты когда-нибудь постучишь? — спросила Уиллоу, но без злости.

— А ты когда-нибудь перестанешь быть такой правильной? — парировала Кира.

Они обнялись — крепко, по-настоящему, как в детстве, когда делили одну конфету на двоих и клялись друг другу в вечной дружбе.

— Ты волнуешься, — сказала Кира, отстранившись и заглянув ей в глаза.

— Нет, — соврала Уиллоу.

— Врёшь, — Кира ткнула её пальцем в грудь. — Я тебя знаю. Ты всегда врёшь, когда волнуешься.

Уиллоу опустила глаза.

— Боюсь, — призналась она тихо. — Не знаю чего. Но боюсь.

Кира взяла её за руку, сжала пальцы.

— Слушай меня, — сказала она серьёзно. — Ты — Уиллоу Медоуз. Ты прошла через ад, когда тебе было пять. Ты выжила. Ты сильная. Ты умная. Ты красивая. И ты справишься с чем угодно. Поняла?

— Поняла, — кивнула Уиллоу.

— Тогда давай одеваться.

Следующие полчаса прошли в суете. Кира командовала, Уиллоу слушалась. Платье село идеально — чёрный шёлк облегал фигуру, открывая худые плечи и тонкую шею. Туфли на высоком каблуке — чёрные, матовые, почти без украшений. Кира настояла на минимуме макияжа: тональный крем, чтобы скрыть бледность, стрелки — чёткие, острые, и блеск на губах.

— Волосы — распущенные, — решила Кира. — И один локон — за ухо. Открыть шею.

— Зачем? — спросила Уиллоу.

— Мужчины любят шею, — усмехнулась Кира. — Это самое уязвимое место. Если ты сама его открываешь — это сигнал.

— Какой сигнал?

— Что ты не боишься.

Уиллоу посмотрела в зеркало. Из отражения на неё смотрела не семнадцатилетняя девушка. Смотрела наследница. Холодная. Красивая. Опасная.

Материнское кольцо — рубин в старинной оправе — Кира надела сама, на безымянный палец правой руки.

— Пусть думают, что это обручальное, — сказала Кира.

— Пусть думают что хотят, — ответила Уиллоу.

Она взяла со стола маленькую чёрную сумочку — туда поместился только телефон и помада. Всё, что нужно.

— Ты готова? — спросила Кира.

— Нет, — честно ответила Уиллоу. — Но я пойду.

Они спустились вниз. Стив уже ждал у машины — чёрный бронированный внедорожник, за рулём один из его людей. Сам Стив сидел на переднем сиденье — чтобы видеть дорогу и держать руку на пистолете.

Отец ждал в холле — в строгом костюме, при галстуке, с перевязанной головой? Нет, сегодня без повязки. Он хотел выглядеть сильным.

— Ты красивая, — сказал он, глядя на дочь.

— Ты нервничаешь, — ответила она.

— Не больше, чем обычно.

Он взял её под руку, и они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но Уиллоу не поёжилась. Она подняла голову, расправила плечи.

— Поехали, — сказала она.

Машина тронулась. Дом остался позади. А впереди был вечер, который изменит всё.

---

Часть четвёртая. В старом зале

Старый зал находился в центре города, в здании, которое снаружи выглядело как обычный бизнес-центр. Стекло, бетон, никаких опознавательных знаков. Но внутри... внутри было всё по-другому.

Уиллоу знала это место — была здесь дважды, когда отец брал её на «важные встречи» в детстве. Тогда она не понимала, о чём говорят взрослые. Сейчас — понимала. И это было страшно.

Они вошли через чёрный вход — так положено. Лифт поднял их на четвёртый этаж, двери открылись в длинный коридор с тёмными стенами и тусклым освещением. Охрана — свои и чужие — стояла через каждые пять метров. Каждый кивок, каждый взгляд — проверка.

— Мистер Медоуз, — сказал один из охранников, открывая дверь в зал. — Вас ждут.

Они вошли.

Зал был большим — высокие потолки, старинные люстры, тяжёлые портьеры на окнах. Длинный стол из тёмного дерева, вокруг — кресла, в которых сидели мужчины в дорогих костюмах. Уиллоу узнала некоторых — мистер Россо, дон Кармине, старый Лука с юга. Другие были ей незнакомы.

Все взгляды устремились на неё.

— А это, — сказал мистер Россо, криво усмехнувшись, — наша маленькая наследница. Выросла.

— Здравствуйте, мистер Россо, — ответила Уиллоу спокойно. — Я не маленькая. И не наследница. Я — преемница.

В зале повисла тишина. Кто-то кашлянул. Кто-то усмехнулся. Россо прищурился, но промолчал.

Отец сжал её руку — легонько, ободряюще.

Они сели за стол — отец во главе, Уиллоу справа от него, как положено наследнице. Стив остался у двери — тень, защита, последний рубеж.

Переговоры начались.

Говорили о поставках оружия — кто, кому, сколько, по какой цене. Говорили о территориях — где заканчивается влияние одного клана и начинается другого. Говорили о новых сделках, о полиции, о том, как «отмазывать» своих людей, если что.

Уиллоу слушала, запоминала, анализировала. Её мнения никто не спрашивал — и это было даже хорошо. Она могла просто наблюдать. Учиться.

А потом заговорили о наследниках.

— Арч, — сказал дон Кармине — старик с белыми волосами и цепкими глазами, — ты знаешь правила. Если ты умрёшь раньше, чем твоя дочь выйдет замуж, её клан перейдёт под контроль победителя.

Отец побледнел. Уиллоу видела, как побелели его костяшки на подлокотнике кресла.

— Я знаю, — сказал он.

— Так что, — усмехнулся Россо, — подыскивай ей мужа. Пока не поздно.

Уиллоу почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Но она сдержалась. Не здесь. Не сейчас.

— У неё есть время, — сказал отец. — Я ещё жив.

— Время — роскошь, — раздался голос с другого конца стола.

Уиллоу подняла глаза.

Там, в полумраке, сидел молодой парень. Она не заметила его сразу — он сидел в тени, откинувшись на спинку кресла, положив ноги на стол. Мешковатые штаны, свободная футболка, длинные брэйды, спадающие на острые скулы. Красивое лицо — такое красивое, что хотелось смотреть и смотреть. Но глаза — холодные, цепкие, опасные.

Том Каулитц.

Уиллоу видела его на фотографиях — в интернете, в журналах. Он был фронтменом популярной рок-группы, кумиром миллионов девушек. Но здесь, в этом зале, он был не музыкантом. Он был главой клана. Тем, кто убил собственного отца, чтобы занять его место.

— Мистер Каулитц, — сказал отец, и в его голосе прозвучало напряжение.

— Арч, — Том усмехнулся. — Ты не знаешь, что делаешь. Ты знаешь правила. Если ты умрёшь раньше неё — ты знаешь, что будет.

Отец побледнел ещё больше.

— Я знаю, Каулитц, — сказал он тихо. — Она должна будет взять не свой клан, а чужой.

Том кивнул, усмехнувшись. Его взгляд скользнул по Уиллоу — медленно, раздевая, оценивая. Она почувствовала себя голой под этим взглядом. Но не отвела глаза. Смотрела прямо на него — холодно, спокойно, как учил отец.

— Красивая, — сказал Том, как будто ни к кому не обращаясь. — Бледная. Худая. Глаза — как лёд. Мне нравится.

Уиллоу не ответила. Только сжала край платья под столом.

Переговоры длились ещё час. Говорили о чём-то ещё — Уиллоу не слушала. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, неотступный. И внутри неё росла ненависть.

К Тому. К этому миру. К себе — за то, что не могла ничего изменить.

Когда всё закончилось, мужчины вышли покурить. Отец остался с Томом — о чём-то поговорить наедине. Уиллоу ждала в коридоре, прижавшись к холодной стене.

«Ничего страшного, — думала она. — Папа справится».

Но прошло десять минут. Двадцать. Тридцать.

В коридоре было тихо. Слишком тихо.

— Стив, — позвала она.

Стив появился из тени.

— Мисс?

— Там тихо. Слишком тихо.

Стив напрягся, но ничего не сказал.

Уиллоу не выдержала. Она толкнула дверь и вошла.

И застыла.

Отец лежал на полу, без сознания. Кровь сочилась у виска, растекаясь по светлому ковру.

А Том стоял над ним, вытирая костяшки пальцев белым платком.

— Мышка, — сказал он, поднимая на неё глаза. В его голосе — ленивая усмешка, торжество, холод. — Ты теперь моя.

Мир рухнул.

Уиллоу не помнила, как оказалась на коленях рядом с отцом. Не помнила, как звала на помощь. Не помнила, как вбежали люди — охрана, Стив, кто-то ещё.

Она помнила только его взгляд. Холодный. Торжествующий. И голос, который врезался в память, как нож:

— Ты теперь моя.

Она смотрела на отца — на его бледное лицо, на кровь, на повязку, которую Стив уже прижимал к виску. Внутри было пусто. И холодно. И страшно.

— Папа, — прошептала она. — Папа, не умирай. Пожалуйста.

Она не плакала. Она забыла, как это делается.

Но внутри, где-то глубоко, что-то оборвалось. И она поняла: этот вечер изменил всё. Навсегда.

---

Уиллоу не помнила, как оказалась на коленях.

Одно мгновение она стояла в дверях, глядя на отца, распластанного на полу, — а в следующее уже падала рядом с ним, хватаясь за его плечи, за его пиджак, за его холодные пальцы, которые ещё минуту назад сжимали её руку в знак поддержки.

Ковер под коленями был мягким, дорогим — персидская шерсть, которую отец привез из какой-то поездки много лет назад. Сейчас она впитывала его кровь. Тёмные пятна расползались по светлому ворсу, и Уиллоу смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Кровь была яркой, почти чёрной в полумраке зала, и она пахла железом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который она знала с детства. Запахом смерти.

Но отец не умер. Он не мог умереть. Он был Арчем Медоузом. Он был сильнее всех. Он обещал, что будет рядом всегда.

— Папа, — прошептала она, и голос её звучал чужим, тонким, почти детским. — Папа, открой глаза. Пожалуйста.

Он не открывал.

Его лицо было бледным — белее, чем обычно, белее, чем она когда-либо видела. Губы посерели. Дыхание — прерывистое, хриплое, как у старого зверя, который загнан в угол. Рана у виска кровоточила не сильно — поверхностный порез, но голова... голова — это страшно. Голова — это мозг. А мозг — это всё.

— Папа, — повторила она, тряся его за плечо. — Папа, проснись.

Он не просыпался.

— Мисс, — раздался голос Стива, и его тяжёлая рука легла на её плечо. — Отойдите. Я вызову врача.

— Нет! — она оттолкнула его руку, сама не понимая, что делает. — Не трогайте меня. Я не отойду.

Стив замер. Он знал этот голос — упрямый, отчаянный, который не терпел возражений. Он слышал его впервые, когда ей было пять и она отказывалась есть, потому что боялась, что еду отравят. Он слышал его, когда ей было двенадцать и она настояла на том, чтобы учиться стрелять из пистолета, который был тяжелее её руки. Он слышал его сегодня утром, когда она сказала, что поедет на переговоры.

Он знал: спорить бесполезно.

— Я уже вызвал, — сказал он тихо. — Скорая будет через десять минут.

Уиллоу кивнула, не поднимая головы. Её пальцы вцепились в отцовский пиджак — в плотную ткань, которая пахла табаком, кожей и домом. Она прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как он дрожит — то ли от холода, то ли от шока.

— Держись, папа, — прошептала она. — Держись. Я здесь. Я не уйду.

И только тогда она услышала шаги.

Тяжёлые, уверенные, неторопливые. Они приближались сзади, и каждый шаг отдавался в её позвоночнике, как удар.

Она не обернулась. Не могла. Потому что знала — если она сейчас увидит его лицо, то сорвётся. И тогда всё, что она строила годами — холод, контроль, маска — рухнет.

— Мышка, — сказал он. Голос — ленивый, насмешливый, почти ласковый. — Ты вся в крови. Испачкаешь платье.

Уиллоу медленно подняла голову.

Он стоял в трёх шагах от неё — Том Каулитц. Красивый, как падший ангел. Светлые волосы заплетены в брэйды, острые скулы, высокий лоб. Мешковатые штаны, свободная футболка — он выглядел так, будто вышел на прогулку, а не на переговоры глав кланов. В одной руке — платок, которым он вытирал пальцы. Белый платок, теперь в красных разводах.

На пальцах — кольца. Серебряные, тяжёлые, с чёрными камнями. Уиллоу заметила их, когда он подносил платок к лицу. Красивые руки. Сильные. Опасные. Руки, которые только что ударили её отца.

— Ты, — сказала она, и голос её был таким холодным, что даже Стив вздрогнул. — Ты сделал это.

— Он упал, — Том пожал плечами, пряча платок в карман. — Я же сказал. Давление. У твоего отца слабое здоровье. Ты разве не знала?

— Ты ударил его, — повторила Уиллоу, не отводя взгляда. — Я видела.

— Ты ничего не видела, — Том наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — А если и видела — не докажешь.

Он был прав. Она знала. Камеры в этом зале никогда не работали — так было заведено. Свидетелей не было — все вышли. Слово главы клана Каулитц против слова семнадцатилетней девчонки. И её отца, который лежал без сознания и не мог подтвердить.

— Зачем? — спросила она. — Зачем ты это сделал?

Том сделал шаг к ней. Ещё один. Теперь он стоял так близко, что она чувствовала запах его парфюма — горький, древесный, с нотками табака. И ещё — запах крови. Отцовской крови на его руках.

— Потому что я хочу тебя, — сказал он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — А твой отец — помеха. Теперь он не помеха.

Уиллоу смотрела на него снизу вверх — она стояла на коленях, он возвышался над ней, и это была поза унижения, которую он выбрал намеренно. Чтобы показать, кто здесь главный. Чтобы сломать её.

Но она не ломалась.

— Ты не получишь меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Никогда.

Том усмехнулся — той своей усмешкой, от которой у неё сводило зубы.

— Посмотрим, мышка. Посмотрим.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Его шаги — уверенные, неторопливые — постепенно затихали. Дверь закрылась с глухим стуком, и в зале стало тихо.

Уиллоу осталась на коленях, сжимая в руках отцовский пиджак.

— Стив, — сказала она, не поднимая головы. — Скорая?

— Через пять минут, — ответил он.

— Пусть едут быстрее.

Стив достал телефон и отошёл к окну, чтобы позвонить.

Уиллоу осталась одна — с отцом, с его прерывистым дыханием, с пятнами крови на ковре, с запахом страха и железа.

— Папа, — прошептала она. — Ты не умрёшь. Я не позволю.

Она не знала, слышит ли он. Но ей нужно было это сказать. Себе. Ему. Тем силам, которые, может быть, существовали наверху и могли услышать молитвы девочек, которые слишком рано стали взрослыми.

---

Часть шестая. Скорая

Скорая приехала через восемь минут — Стив сказал, что это рекорд для их района. Двое санитаров в синих куртках вбежали в зал, увидели Арча на полу, переглянулись, но ничего не спросили. В их мире не задавали вопросов.

— Что случилось? — спросил старший, опускаясь на колено рядом с отцом.

— Упал, ударился головой, — ответила Уиллоу, вставая.

Её ноги затекли, колени болели, но она не показала вида. Она отошла на шаг, чтобы не мешать, но не ушла далеко. Смотрела, как санитары проверяют пульс, зрачки, дыхание. Как один из них достаёт маленький фонарик и светит в глаза отцу.

— Реакция есть, — сказал он. — Но слабая. Нужно в больницу. Сейчас.

— Я поеду с ним, — сказала Уиллоу.

— Мисс, — начал Стив, но она оборвала его взглядом.

— Я сказала: я поеду с ним.

Стив кивнул. Спорить было бесполезно.

Отца погрузили на носилки, вынесли из зала. Уиллоу шла рядом, держа его за руку — холодную, неподвижную, но живую. Он был жив. Это главное.

В коридоре стояли другие главы кланов — они вышли из курилки, когда услышали шум. Смотрели с любопытством, с тревогой, с плохо скрытым злорадством. Уиллоу видела их лица — мистера Россо, дона Кармине, старика Луку. Никто не спросил, что случилось. Никто не предложил помощи.

— Арч всегда был слаб здоровьем, — сказал Россо, когда носилки пронесли мимо.

Уиллоу остановилась. Повернулась к нему.

— Мой отец, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — сильнее всех вас, вместе взятых. Даже когда он без сознания.

Россо прищурился, но промолчал.

Она пошла дальше, чувствуя на спине взгляды — тяжёлые, осуждающие, изучающие. Но ей было всё равно.

В машине скорой было тесно и пахло лекарствами. Санитар — молодой парень с веснушками — что-то делал с отцом, ставил капельницу, измерял давление. Уиллоу сидела в углу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на отца.

Он был бледным. Таким бледным, что кожа казалась прозрачной — виднелись синие вены на висках, на шее, на руках. Губы — серые. Веки — закрыты. Только грудь поднималась и опускалась — медленно, но ровно.

— Он поправится? — спросила Уиллоу у санитара.

Тот поднял на неё глаза — усталые, но добрые.

— Трудно сказать, — ответил он. — Удар головой — это всегда риск. Но он крепкий. Должен выкарабкаться.

— Должен, — повторила она. — Не может быть по-другому.

Санитар ничего не сказал. Только отвернулся к отцу.

Больница встретила Уиллоу запахом хлорки и боли. Белые стены, белые лампы, белые халаты. Она ненавидела больницы. Всегда ненавидела. Каждый раз, когда она переступала порог, ей казалось, что она входит в пасть зверя, который не выпустит свою жертву.

Отца увезли на каталке, и Уиллоу осталась в коридоре одна — Стив поехал на машине и должен был подъехать с минуты на минуту. Она села на пластиковый стул, прижала к груди сумочку и закрыла глаза.

В голове крутились мысли — обрывки фраз, лица, звуки.

«Ты теперь моя».

Голос Тома. Его усмешка. Его глаза — холодные, торжествующие.

— Нет, — прошептала она. — Нет.

— Мисс.

Она открыла глаза. Стив стоял перед ней — в строгом костюме, с хмурым лицом, но в его глазах была тревога, которую он не мог скрыть.

— Я здесь, — сказал он. — Врач говорит, что нужно ждать. Сделали томографию. Результаты через час.

— Час, — повторила Уиллоу. — Я подожду.

— Я знаю, — Стив сел рядом. — Я с вами.

Они сидели молча. В коридоре было тихо — только где-то далеко слышались шаги и приглушённые голоса. Уиллоу смотрела на белую стену напротив и считала. Плитки на стене. Их было сорок семь. Она пересчитала три раза.

— Стив, — сказала она наконец.

— Да, мисс?

— Том сказал, что я теперь его. Что это значит?

Стив помолчал.

— Это значит, — сказал он медленно, — что он будет добиваться вас. Любыми способами.

— А если я не соглашусь?

— Тогда, — Стив посмотрел на неё, — он может начать войну. Или... может предложить сделку.

— Какую сделку?

— Не знаю, мисс. Но Том Каулитц не привык проигрывать. Если он что-то хочет — он это получает.

Уиллоу сжала пальцы в кулак.

— А если то, что он хочет — не предмет? Если у него есть своя воля?

— Тогда, — Стив вздохнул, — он будет ломать эту волю. По кусочкам. День за днём.

— Он не сломает меня, — сказала Уиллоу.

— Я знаю, — ответил Стив. — Потому что я видел, как вас пытались сломать, когда вам было пять. И вы не сломались.

Она повернулась к нему. В его глазах — не сталь, не холод, а тёплая, почти отцовская нежность.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, мисс.

Они снова замолчали. Уиллоу снова начала считать плитки. Сорок семь. Сорок семь. Сорок семь.

Через час пришёл врач — усталый, в очках, с планшетом в руках.

— Мисс Медоуз? — спросил он.

— Да, — Уиллоу встала.

— Ваш отец пришёл в сознание. Черепно-мозговая травма средней тяжести. Кровоизлияния нет, но сотрясение сильное. Нужен покой. Несколько дней в больнице. Потом — дома, под наблюдением.

— Он будет жить? — спросила Уиллоу.

Врач посмотрел на неё поверх очков.

— Будет, — сказал он. — Но если такие травмы повторятся — не ручаюсь.

— Не повторятся, — твёрдо сказала Уиллоу. — Я не позволю.

Врач кивнул и ушёл.

Уиллоу повернулась к Стиву.

— Я хочу его увидеть.

— Он в палате, — сказал Стив. — Идёмте.

Они пошли по коридору — мимо палат, мимо постов медсестёр, мимо людей в больничных халатах, которые смотрели на них с любопытством и страхом. Уиллоу шла прямо, не глядя по сторонам. Ей было всё равно.

Отец лежал на койке, подключённый к каким-то приборам. Голова перевязана, лицо бледное, глаза закрыты. Но когда Уиллоу вошла, он открыл их.

— Дочка, — прошептал он.

— Папа, — она подошла, села на стул рядом, взяла его за руку. — Ты как?

— Жив, — усмехнулся он. — Не в первый раз.

— И не в последний, — сказала она. — Я не позволю.

— Ты уже говорила, — он сжал её пальцы. — Я слышал. Даже когда был без сознания.

Уиллоу улыбнулась — впервые за этот долгий, страшный вечер.

— Ты всё слышишь, папа. Как всегда.

— Как всегда, — согласился он.

Они сидели молча, держась за руки. Стив остался у двери — охранять.

— Что сказал Каулитц? — спросил Арч.

— Что я теперь его, — ответила Уиллоу.

Отец закрыл глаза.

— Я убью его, — сказал он тихо.

— Нет, — покачала головой Уиллоу. — Ты будешь жить. А с ним я разберусь сама.

Арч открыл глаза и посмотрел на неё — долго, изучающе, как когда-то, когда она вернулась от похитителей.

— Ты стала взрослой, Уиллоу, — сказал он.

— Пришлось, — ответила она.

Они поговорили ещё немного — о врачах, о больнице, о том, что клан временно возглавит Стив. Ни слова о Томе. Ни слова о будущем. Только здесь и сейчас.

Когда Уиллоу вышла из палаты, было уже далеко за полночь.

— Едем домой, мисс, — сказал Стив.

— Домой, — кивнула она.

Но по дороге она смотрела в окно на тёмный город и думала о том, что дом — это не только стены. Это отец. Это Стив. Это кошка, которая ждёт её на кровати. Это старый дуб в саду.

А Том Каулитц — это враг. И она будет с ним бороться.

Любой ценой.

Прошло три дня.

Три дня, которые растянулись в бесконечность — как резина, которую тянут в разные стороны, и она вот-вот лопнет, но всё ещё держится. Уиллоу почти не спала. Она приезжала в больницу рано утром, уходила поздно вечером, а ночью сидела в своей комнате, обняв кошку, и смотрела в потолок.

Отец поправлялся.

Медленно, но верно. В первый день он почти не говорил — только смотрел на неё мутными глазами и сжимал её пальцы. Во второй день он уже смог сесть на кровати и выпить бульон, который Уиллоу привезла из дома — куриный, с лапшой, как он любил. В третий день он попросил принести ноутбук — он хотел знать, что происходит в клане.

— Ты должен отдыхать, — сказала Уиллоу, когда он открыл крышку.

— Я должен работать, — ответил он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Клан не может ждать.

Она не стала спорить. Арч Медоуз всегда был упрямым — это качество передалось ему по наследству от его отца, а отцу — от деда. Упрямство было в их крови, как и умение выживать там, где другие погибали.

Но Уиллоу видела — с каждым днём он становился сильнее. Цвет лица возвращался, голос крепчал, движения становились увереннее. Врачи говорили, что это чудо — такое быстрое восстановление после тяжёлой травмы. Уиллоу знала, что это не чудо. Это воля. Арч Медоуз не умел сдаваться.

Она сидела в больничной палате в конце третьего дня, когда в дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

— Войдите, — сказала Уиллоу, не оборачиваясь.

Вошёл Стив. Его лицо было напряжённым — не то чтобы встревоженным, но каким-то... настороженным. Уиллоу научилась читать его выражение за много лет. Если Стив хмурится — значит, что-то случилось. Если Стив слишком спокоен — значит, случилось что-то плохое. А если Стив выглядит так, будто хочет что-то сказать, но не знает, как — значит, случилось что-то, что может её задеть.

— Мисс, — сказал он, — можно вас на минуту?

Уиллоу посмотрела на отца. Арч дремал — ноутбук так и лежал у него на коленях, пальцы застыли на клавиатуре. Он выглядел почти здоровым — если не считать повязки на голове и бледности, которая ещё не прошла.

— Папа спит, — сказала она тихо. — Говори здесь.

Стив помялся.

— Лучше в коридоре, — сказал он.

Уиллоу поднялась, бесшумно вышла из палаты и закрыла за собой дверь. В коридоре пахло лекарствами и хлоркой — привычный больничный запах, который она уже почти не замечала.

— Что случилось? — спросила она.

Стив достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Толстый, из плотной чёрной бумаги, без обратного адреса. Только имя: «Уиллоу Медоуз». Написано каллиграфическим почерком — чётким, красивым, почти старомодным.

— Это пришло сегодня утром, — сказал Стив. — С курьером. И ещё... — он помолчал, — привезли цветы. Много цветов.

— Цветы? — переспросила Уиллоу. — От кого?

— Догадайтесь, — ответил Стив, и в его голосе прозвучала горечь.

Она взяла конверт. Бумага была шершавой, дорогой — чувствовалась рука человека, который привык к роскоши. Уиллоу открыла конверт, достала сложенный вдвое лист — такой же чёрный, с серебряными буквами.

И начала читать.

«Уиллоу. Твоё имя звучит как музыка. Я узнал его недавно — до этого ты была для меня просто «дочкой Медоуза». Но теперь... теперь ты для меня — Уиллоу. Нежная. Хрупкая. Бледная. Как лунный свет на холодной воде.

Ты снилась мне прошлой ночью. Твои голубые глаза смотрели на меня без страха — и это было самое эротичное, что я когда-либо видел. Ты не боишься меня. И это заводит.

Я хочу видеть тебя. Не в больнице, не на переговорах. Просто — в ресторане. За ужином. При свечах. Ты наденешь то чёрное платье — то самое, в котором была в тот вечер. Я запомнил каждую складку. Каждый изгиб. То, как открыта твоя спина, и как свет падает на твои ключицы.

Не бойся. Я не кусаюсь. По крайней мере — сразу.

Твой,Том Каулитц»

Уиллоу читала, и внутри неё поднималась волна — не страха, не гнева. Отвращения. Холодного, ледяного отвращения, которое скручивало желудок и подступало к горлу.

— Это... — она не могла подобрать слова.

— Пошлость, — закончил Стив. — Я знаю. Хотите, я выброшу?

— Нет, — Уиллоу сложила письмо и спрятала его обратно в конверт. — Оставлю. Как напоминание. О том, с кем я имею дело.

Она подняла глаза на Стива.

— Что за цветы?

— Красные розы. Две дюжины. И ещё — орхидеи. Белые. И... — он помолчал, — чёрные лилии. Я таких раньше не видел.

— Чёрные лилии, — повторила Уиллоу. — Символ смерти и возрождения. Или — одержимости.

— Вы в этом разбираетесь?

— Я много читаю, Стив, — ответила она. — В моей жизни нет ничего, кроме чтения, отца и кошки.

Она усмехнулась — горько, без радости.

— Что с цветами? — спросил Стив.

— Оставь в моей комнате. Пусть стоят. Напоминают.

— Напоминают о чём?

— О том, что враг может быть красивым, — ответила Уиллоу. — Но от этого он не перестаёт быть врагом.

Стив кивнул, повернулся, чтобы уйти, но она остановила его.

— Стив.

— Да, мисс?

— Как отец? Правда. Не как доктора. Как ты видишь?

Стив вернулся, остановился рядом. Посмотрел на закрытую дверь палаты, за которой спал Арч.

— Он сильный, — сказал он тихо. — Сильнее, чем был. Знаете, я заметил — иногда травма пробуждает в людях то, что дремало. Будто организм вспоминает, что он — живой. И начинает бороться.

— Ты думаешь, он выкарабкается?

— Я уверен, — ответил Стив. — Арч Медоуз не тот человек, который умирает в больнице. Он умрёт в бою. С пистолетом в руке. Но не сейчас. Не скоро.

Уиллоу кивнула.

— Спасибо, Стив.

— Не за что, мисс.

Он ушёл, а она вернулась в палату. Отец всё ещё спал, но его лицо во сне было спокойным — почти безмятежным. Повязка на голове — чистая, белая. Дыхание — ровное, глубокое.

Уиллоу села на стул, взяла его за руку.

— Папа, — прошептала она. — Ты поправляешься. С каждым днём — всё лучше. И я... я не позволю ему тебя больше тронуть. Никогда.

Она сжала его пальцы, почувствовала ответное пожатие — слабое, но осознанное. Он слышал. Он всегда слышал.

---

Часть восьмая. Вкус жизни

Четвёртый день.

Уиллоу приехала в больницу раньше обычного — в семь утра, когда коридоры были ещё пусты, а сёстры только начинали обход. Она привезла отцу домашний завтрак — яичницу с беконом, свежевыжатый апельсиновый сок, кофе. Врачи говорили, что нужно диетическое питание, но Арч Медоуз всегда делал по-своему.

— Пахнет беконом, — сказал он, когда она вошла. — Ты принесла бекон?

— И яичницу, — ответила Уиллоу, ставя поднос на тумбочку. — И сок. И кофе.

— Ты ангел, — Арч сел на кровати, и она заметила — сегодня он двигался легче, чем вчера. Без напряжения. Без боли.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, подавая ему тарелку.

— Живым, — ответил он, вонзая вилку в яичницу. — Знаешь, дочка, когда лежишь на больничной койке и смотришь в потолок — начинаешь ценить простые вещи. Еду. Воздух. Кофе. Даже этот дурацкий больничный запах.

— Ты говоришь как старик, — усмехнулась Уиллоу.

— Я и есть старик, — ответил он, жуя. — Но не мёртвый.

Она смотрела, как он ест — с аппетитом, с жадностью, как будто голодал целую вечность. И внутри неё что-то оттаивало. С каждым кусочком, который он проглатывал, она чувствовала — он возвращается. Не только телом. Душой.

— Папа, — сказала она, когда он допил кофе. — Том прислал мне письмо.

Арч замер. Тарелка с остатками яичницы застыла в его руках.

— Какое письмо?

— Грязное, — ответила Уиллоу. — Пошлое. Он хочет ужинать со мной. В ресторане. При свечах.

— И что ты ответила?

— Пока ничего, — она пожала плечами. — Я думаю.

— Не думай, — сказал Арч, отставляя тарелку. — Ответь ему так, чтобы он забыл дорогу к нашему дому.

— Это не так просто, папа. Он — глава клана. У него сила. У него влияние.

— У нас тоже есть сила, — сказал Арч. — И влияние. И мы — не одни.

Он посмотрел на неё — твёрдо, жёстко, как смотрел на врагов на переговорах.

— Я поправлюсь, Уиллоу. Ещё несколько дней — и я вернусь. Полным сил. И тогда мы покажем Каулитцу, что значит связываться с Медоузами.

Уиллоу кивнула.

— Я верю, папа.

Она встала, подошла к окну. За стеклом было серое утро, но где-то в разрывах облаков уже проглядывало солнце.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — когда мне было пять и меня похитили, я думала, что умру. Я сидела в том подвале, смотрела на стену и ждала. И я решила — если выживу, я никогда больше не буду ждать. Я буду действовать.

— Ты выжила, — тихо сказал отец.

— Да. И теперь — я буду действовать. Том Каулитц хочет ужинать? Хорошо. Я дам ему ужин. Но на моих условиях.

— Уиллоу...

— Не бойся, папа, — она повернулась к нему. — Я не собираюсь сдаваться. Я собираюсь играть. В его игру. Но по моим правилам.

Арч смотрел на неё долго, изучающе. Потом усмехнулся — той усмешкой, которую Уиллоу знала с детства. Усмешкой старого воина, который узнаёт в молодом бойце себя.

— Ты опасная женщина, Уиллоу Медоуз, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — Я от тебя научилась.

Они засмеялись — оба, впервые за эти дни. Смех разорвал больничную тишину, и Уиллоу почувствовала, как что-то тяжёлое спадает с плеч.

Отец поправлялся. Отец становился сильнее. И вместе они были непобедимы.

---

Часть девятая. Дом, который пахнет розами

Вечером того же дня Уиллоу вернулась в особняк. Стив вёз машину медленно — специально, чтобы она могла отдохнуть по дороге. Но она не отдыхала. Она смотрела в окно на огни города и думала.

Письмо Тома лежало в её сумочке. Она перечитала его пять раз — каждый раз находя новые отвратительные детали. «Ты не боишься меня — и это заводит». Какой же он мерзкий. Какой же он самоуверенный. Какой же он...

Красивый.

Уиллоу поймала себя на этой мысли и тут же отбросила её. Красота — не повод прощать жестокость. Красота — не повод забывать о крови. Красота — это маска. А под маской — зверь.

— Мисс, — сказал Стив, когда они въехали во двор, — вы готовы к тому, что увидите?

— К чему? — спросила она.

— К цветам, — ответил он. — Их много. Очень много.

Уиллоу усмехнулась.

— Не в первый раз мне дарят цветы, Стив.

— Но такие — в первый раз, — ответил он.

Она вышла из машины и направилась к дому. У входа её встретил Харрис — дворецкий, который служил у Медоузов тридцать лет. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — лёгкое беспокойство.

— Добрый вечер, мисс, — сказал он. — Вам доставили... послание.

— Я знаю, — ответила Уиллоу, входя в холл.

И замерла.

Всё пространство холла было заполнено цветами. Красные розы стояли в огромных вазах на полу, на столах, на консоли у зеркала. Орхидеи — белые, хрупкие, дорогие — возвышались на подставках. А в центре, на мраморном столике, стояла ваза с чёрными лилиями. Таких Уиллоу действительно никогда не видела — лепестки были почти чёрными, с фиолетовым отливом, и они пахли — тяжело, приторно, почти непристойно.

— Это... — начала она, но не нашла слов.

— Две дюжины роз, — начал перечислять Харрис. — Три дюжины орхидей. И восемнадцать лилий. Всего — семьдесят восемь цветов.

— Почему семьдесят восемь? — спросила Уиллоу.

— Не знаю, мисс. Может быть, это число что-то значит для мистера Каулитца.

Уиллоу подошла к чёрным лилиям, наклонилась, вдохнула их запах. Голова закружилась — не от аромата, а от осознания того, какой это был жест. Не романтичный. Демонстративный. Он не пытался покорить её — он пытался показать, что может заполнить её дом своими цветами. Что может заполнить её жизнь собой.

— Харрис, — сказала она, выпрямляясь, — уберите розы. И орхидеи. Лилии оставьте.

— Все розы? — уточнил дворецкий.

— Все, — кивнула она. — Отдайте прислуге. Или выбросьте. Мне всё равно.

— А лилии?

— Лилии оставьте, — повторила Уиллоу. — Пусть стоят. Как напоминание.

Она поднялась к себе, в свою комнату. Мисси спала на кровати, свернувшись клубком. Увидев хозяйку, она потянулась, зевнула и снова уткнулась носом в одеяло.

— Ты даже не встретила меня, — усмехнулась Уиллоу, садясь рядом.

Она сняла туфли, расстегнула платье, переоделась в мягкую пижаму. Потом легла, обняла кошку и уставилась в потолок.

В голове крутились мысли — об отце, о Томе, о письме, о цветах. О том, как ответить. О том, что делать дальше.

— Мисси, — сказала она кошке. — Ты когда-нибудь влюблялась?

Кошка молчала.

— Я тоже нет, — вздохнула Уиллоу. — И не хочу. Любовь — это слабость. А я не могу позволить себе слабость.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но с каким-то смутным чувством, что завтра будет новый день. И в этом новом дне она сделает первый шаг.

Не к Тому. К себе.

Пятый день после того, как отец попал в больницу, выдался на удивление тёплым. Сентябрь баловал бабьим летом — солнце светило ярко, небо было голубым, и даже ветер, который раньше гонял по саду мёртвые листья, вдруг стих, будто тоже решил отдохнуть.

Уиллоу стояла у окна в своей комнате и смотрела на сад. Мисси терлась о её ноги, требуя внимания, но Уиллоу была где-то далеко — в своих мыслях, которые с каждым днём становились всё тяжелее.

Отец поправлялся. Это было главное. Вчера врачи сказали, что его выпишут через три-четыре дня — рекордное восстановление для человека его возраста с такой травмой. Арч Медоуз снова стал самим собой — требовательным, резким, но невероятно живучим. Он уже начал звонить своим людям, отдавать распоряжения, проверять контракты. Стив докладывал ему по несколько раз на дню, и Уиллоу видела, как с каждым звонком отец возвращается к жизни.

Но вместе с отцовским выздоровлением пришла и другая мысль — та, которую она старательно отгоняла, но которая возвращалась снова и снова.

Том Каулитц.

Письмо. Цветы. Наглое, самоуверенное вторжение в её жизнь, которое она не просила и не хотела. Он не звонил — пока. Не приходил — пока. Но Уиллоу чувствовала — это затишье перед бурей. Том Каулитц не из тех, кто отступает. Он из тех, кто ждёт. Выслеживает. Нападает, когда жертва расслабляется.

Она не собиралась расслабляться.

— Мисс, — раздался голос Стива за дверью. — Вы готовы? Через час едем к вашему отцу.

— Готова, — ответила Уиллоу, отходя от окна.

Она оделась просто — джинсы, белая футболка, кеды. Волосы собрала в небрежный хвост. Сегодня не нужно было надевать маску наследницы. Сегодня она могла быть собой — просто Уиллоу, девушкой, которая едет к отцу в больницу.

Внизу её ждал сюрприз.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой парень. Высокий, чуть выше неё, с тёмными вьющимися волосами и карими глазами, которые при виде Уиллоу засияли. Он был одет просто — потёртые джинсы, серая толстовка, старые кеды. В руках — маленький букет полевых цветов, перевязанный бечёвкой.

— Привет, — сказал он, и голос его чуть дрогнул от волнения.

— Даниель? — Уиллоу удивилась. — Что ты здесь делаешь?

Даниель — её тайна. Её секрет. Её обычный мир, в который она сбегала от мафии, от клана, от обязательств. Они познакомились три месяца назад в маленькой кофейне на набережной, куда Уиллоу иногда заходила, чтобы выпить латте и почувствовать себя нормальной. Он работал там бариста — готовил кофе, улыбался посетителям, мечтал открыть свою кофейню когда-нибудь. Он не знал, кто она. Для него она была просто Уиллоу — девушкой со светлыми волосами и грустными глазами, которая любила латте с корицей и всегда оставляла щедрые чаевые.

Он не знал о клане. О мафии. Об отце. О том, что она — наследница огромной империи, построенной на крови и деньгах. И Уиллоу хотела, чтобы так было и дальше. Даниель был её отдушиной. Её кусочком нормальной жизни, где никто не стреляет, не предаёт и не умирает.

— Я звонил тебе, — сказал Даниель, сжимая букет. — Несколько раз. Ты не отвечала. Я волновался.

— Прости, — Уиллоу почувствовала укол вины. — У меня... семейные проблемы. Отец в больнице.

— Что с ним? — Даниель сделал шаг вперёд, и в его глазах появилось искреннее беспокойство.

— Упал, ударился головой, — ответила она. — С ним всё будет хорошо. Он поправляется.

— Слава богу, — выдохнул Даниель. — А я думал... не знаю, что думал. Что ты потеряла телефон. Или что я тебе надоел.

— Нет, — Уиллоу улыбнулась — той улыбкой, которую приберегала только для него. Тёплой, настоящей, без масок. — Ты не надоел. Никогда.

Он протянул ей букет. Полевые цветы пахли летом — ромашки, васильки, колокольчики. Простые, скромные, но такие живые. Не чёрные лилии, не красные розы. Просто цветы, которые растут в поле.

— Это тебе, — сказал он. — Чтобы ты не грустила.

— Спасибо, — Уиллоу взяла букет, прижала к груди. — Они прекрасны.

Они постояли молча — он на пороге, она в холле. Где-то наверху Харрис тихо переставлял вазы с цветами Тома, которые Уиллооу велела убрать. Даниель ничего не заметил.

— Ты сейчас куда? — спросил он.

— В больницу, к отцу.

— Можно с тобой? — он смутился. — Ну... я хочу поддержать тебя. И если твой отец не против...

Уиллоу заколебалась. Взять Даниеля в больницу — значит, приблизить его к своей настоящей жизни. Рискнуть тем, что он узнает правду. Но с другой стороны — что плохого в том, что друг пришёл поддержать её? В том, что обычный парень проявляет заботу?

— Хорошо, — сказала она. — Но он ещё слаб. Не утомляй его.

— Я буду тихим, как мышь, — пообещал Даниель, и его глаза снова засияли.

Они вышли на улицу. Стив уже ждал у машины — чёрный внедорожник, бронированный, с тонированными стёклами. Увидев Даниеля, он напрягся — неуловимо, так, что только Уиллоу заметила.

— Мы поедем на моей машине, — сказала она Стиву, кивая на свой маленький серебристый седан, который стоял в дальнем углу двора. — Ты поедешь за нами.

Стив хотел возразить — Уиллоу видела это по его глазам. Но он только кивнул.

— Хорошо, мисс.

Она села за руль, Даниель — рядом. Машина была простой, не броской — такой, на которой ездят обычные люди. Уиллоу любила её за то, что в ней можно было забыть, кто она. За то, что стёкла не тонированные, и солнце светит прямо в лицо.

— Красивая машина, — сказал Даниель, пристёгиваясь.

— Простая, — ответила Уиллоу, заводя двигатель.

Они поехали. Стив — за ними на чёрном внедорожнике, держа дистанцию, но не теряя из виду.

— Твой отец... — начал Даниель осторожно. — Чем он занимается?

Уиллоу сжала руль чуть крепче.

— Бизнесом, — ответила она. — Скучным. Я не вникаю.

— А мама?

— Мамы нет, — сказала Уиллоу. — Умерла, когда я была маленькой.

— Прости, — Даниель положил свою ладонь на её руку, лежащую на рычаге переключения передач. — Я не хотел...

— Всё нормально, — она улыбнулась, хотя внутри всё сжалось. — Ты не виноват.

Он убрал руку, но тепло от его прикосновения осталось. Уиллоу не знала, что это — симпатия, дружба или что-то большее. Она не позволяла себе думать об этом. В её мире не было места для таких чувств.

Но Даниель был из другого мира. Мира, где люди ходят на свидания, дарят полевые цветы и не боятся, что их убьют за неправильный взгляд.

Мира, в который она иногда сбегала.

---

Часть одиннадцатая. В больнице

Отец был в хорошем настроении.

Когда Уиллоу вошла в палату, он сидел на кровати, листал какие-то бумаги и что-то говорил в телефон. Увидев дочь, он быстро закончил разговор и отложил трубку.

— Привет, дочка, — сказал он и тут же заметил Даниеля, который стоял чуть позади, сжимая в руках маленький пакет с фруктами. — А это кто с тобой?

— Папа, это Даниель, — сказала Уиллоу, чувствуя, как внутри поднимается волна смущения. — Мой... друг. Он пришёл поддержать меня.

Арч прищурился. Его взгляд — цепкий, оценивающий, привыкший видеть людей насквозь — пробежался по Даниелю, по его одежде, по его лицу, по тому, как он держится.

— Здравствуйте, мистер Медоуз, — сказал Даниель, стараясь говорить уверенно, хотя Уиллоу видела, как дрожат его пальцы. — Я принёс фрукты. Говорят, после травмы нужно много витаминов.

Он протянул пакет. Арч взял его, заглянул внутрь, усмехнулся.

— Апельсины? — спросил он.

— И яблоки, — добавил Даниель. — И бананы. Бананы полезны для сердца.

— Для сердца, значит, — Арч отложил пакет на тумбочку. — Спасибо. Приятно, когда у моей дочери есть друзья, которые заботятся.

Он снова посмотрел на Даниеля — долго, изучающе.

— Чем занимаешься, Даниель?

— Работаю в кофейне, — ответил тот. — Бариста. Хочу открыть свою кофейню когда-нибудь.

— Кофейню, — повторил Арч. — Хорошее дело. Честное. Не то что у нас.

Уиллоу напряглась. «Не то что у нас» — это было лишним. Она бросила на отца быстрый предостерегающий взгляд. Он понял, кивнул.

— Ладно, — сказал Арч. — Присаживайтесь. Не стойте как на приёме у врача.

Они сели — Уиллоу на стул рядом с кроватью, Даниель на пластиковый стул у стены. Разговор не клеился — Даниель стеснялся, Арч смотрел на него с любопытством, Уиллоу чувствовала себя между двух огней.

— Папа, — сказала она, чтобы нарушить тишину, — как ты себя чувствуешь?

— Лучше с каждым днём, — ответил он. — Врачи говорят, через три дня выписывают. Я уже начал работать.

— Тебе нужно отдыхать.

— Я отдохну, когда умру, — усмехнулся Арч. — А пока — есть дела.

Он перевёл взгляд на Даниеля.

— Ты знаешь, кто мы, Даниель?

Уиллоу похолодела.

— Папа, — сказала она предостерегающе.

— Я спрашиваю, — Арч не смотрел на неё. — Знаешь или нет?

Даниель переводил взгляд с отца на дочь, не понимая, о чём речь.

— Нет, — сказал он честно. — Не знаю. Уиллоу говорила, что вы занимаетесь бизнесом. Я не спрашивал подробностей.

— И правильно, — сказал Арч. — Не спрашивай. Так безопаснее.

Уиллоу выдохнула. Отец не стал раскрывать правду. По крайней мере, сегодня.

— Даниель, — сказала она, вставая, — пойдём, я провожу тебя. Папе нужно отдыхать.

— Я понял, — Даниель тоже встал. — Приятно было познакомиться, мистер Медоуз. Поправляйтесь.

— Спасибо, — ответил Арч. — Приходи ещё. Только предупреждай.

Они вышли в коридор. Уиллоу закрыла за собой дверь и прислонилась к стене, чувствуя, как колотится сердце.

— Прости, — сказал Даниель. — Я не хотел... может, не надо было приходить?

— Всё нормально, — ответила она. — Папа просто... он не любит незнакомцев. Он переживает за меня.

— Я понимаю, — Даниель взял её за руку. — Ты много значишь для него. Это видно.

Она посмотрела на их переплетённые пальцы — его тёплые, уверенные; её холодные, тонкие. На секунду ей захотелось рассказать ему всё. Про мафию, про клан, про Тома, про страх, который преследует её по ночам. Но она не могла. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она вместо этого.

— Всегда, — ответил он. — Ты знаешь.

Он ушёл — сел в свой старенький автомобиль, помахал ей на прощание и уехал. Стив подошёл к ней, когда машина Даниеля скрылась за поворотом.

— Хороший парень, — сказал он.

— Ты думаешь? — спросила Уиллоу.

— Похоже на то, — ответил Стив. — Не из нашего мира. И это, наверное, хорошо.

— Да, — вздохнула Уиллоу. — Хорошо. Но страшно.

— Почему страшно?

— Потому что рано или поздно правда выйдет наружу, — сказала она. — И он меня возненавидит.

Стив промолчал. Он знал — она права.

---

Часть двенадцатая. Возвращение силы

Шестой день.

Уиллоу приехала в больницу и застала отца стоящим у окна. Он был без повязки — врачи сняли её сегодня утром. Шрам у виска был ещё красным, но уже заживал. Арч смотрел в окно, заложив руки за спину, и выглядел почти здоровым — если не считать бледности, которая ещё не прошла.

— Папа, — сказала Уиллоу, входя. — Тебе нельзя стоять. Врачи сказали...

— Врачи сказали, что я должен быть активным, — перебил он, поворачиваясь. — Смотри.

Он подошёл к ней — уверенно, без шаткости. Взял её за плечи, посмотрел в глаза.

— Я возвращаюсь, дочка. Полностью. Через неделю клан снова будет под моим контролем.

— Ты не должен торопиться...

— Должен, — сказал он твёрдо. — Каулитц не дремлет. Пока я в больнице, он рассылает цветы и письма моей дочери. Пока я слаб — он набирает силу. Но я больше не слаб.

Он отпустил её и прошёлся по палате — широкими шагами, как по кабинету.

— Я говорил со Стивом. Контракты подписаны. Новые люди наняты. «Медзоу» становится сильнее с каждым днём.

— Папа, ты гений, — улыбнулась Уиллоу.

— Нет, — он покачал головой. — Я отец, который не хочет, чтобы его дочь выходила замуж за наглого щенка.

Он остановился, посмотрел на неё серьёзно.

— Ты знаешь, что он прислал цветы?

— Да. Чёрные лилии. Я оставила их в холле.

— Убери, — сказал Арч. — Не хочу, чтобы мой дом пах его одержимостью.

— Уже убрала, — ответила Уиллоу. — Остались только лилии. Как напоминание.

— О чём?

— О том, что враг может быть красивым, но от этого не перестаёт быть врагом.

Арч усмехнулся.

— Ты умнее меня, Уиллоу. Это хорошо. Ты справишься.

— Мы справимся, — поправила она. — Вместе.

Он обнял её — крепко, по-отцовски, так, как умел только он. И Уиллоу почувствовала, как страх, который жил в ней все эти дни, начинает таять. Отец возвращался. Отец становился сильнее. И вместе они были непобедимы.

Седьмой день после того вечера.

Уиллоу проснулась от того, что Мисси топталась у неё на груди, требуя завтрака. Кошка была настойчивой — она умела добиваться своего, не повышая голоса. Просто смотрела зелёными глазами и ждала. Иногда Уиллоу казалось, что Мисси умнее большинства людей, которых она знала.

— Иду, иду, — пробормотала она, садясь на кровати.

За окном было ещё темно — только первые лучи солнца золотили край неба. Уиллоу любила это время — тишину, покой, чувство, что мир ещё не проснулся и можно побыть собой.

Она спустилась на кухню, насыпала кошке корм, налила себе кофе. Села за стол, обхватив чашку ладонями, и уставилась в окно.

Сегодня отец выписывался. Врачи сказали, что он здоров — насколько это возможно для человека его профессии. Шрам у виска зажил, голова больше не болела, силы вернулись. Арч Медоуз снова был в игре.

Уиллоу собиралась забрать его после обеда. Стив уже подготовил машину, охрану, всё необходимое. Дом приготовили — проветрили, убрали цветы Тома, накрыли стол к ужину. Отец возвращался домой.

Но прежде чем это случилось, случилось кое-что ещё.

Когда Уиллоу вернулась к себе в комнату после завтрака, на туалетном столике лежал конверт. Чёрный. Плотный. Без обратного адреса. Такой же, как в прошлый раз.

Она замерла на пороге, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна — отвращение, смешанное с холодным любопытством.

— Харрис! — позвала она.

Дворецкий появился через минуту.

— Да, мисс?

— Когда это принесли?

— Час назад, — ответил он. — Курьер. Такой же, как в прошлый раз. Я хотел доложить, но вы спали.

— В следующий раз будите меня, — сказала Уиллоу. — Даже если сплю. Поняла?

— Понял, мисс.

Она взяла конверт, подошла к окну. Разорвала его — не аккуратно, как в прошлый раз, а резко, почти агрессивно.

Внутри был лист такой же чёрной бумаги. И снова серебряные буквы.

«Уиллоу.

Ты не ответила на моё первое письмо. Не ответила на цветы. Это меня... заводит. Большинство девушек визжат от восторга, когда я дарю им розы. А ты молчишь. Ты — другая.

Я думал о тебе всю ночь. Представлял, как ты сидишь у окна в своей комнате, пьёшь кофе, смотришь на сад. Твои светлые волосы распущены. Твои голубые глаза смотрят в никуда. Ты не знаешь, что я думаю о тебе. Не знаешь, что я хочу тебя.

Я хочу не просто твоё тело, Уиллоу. Хотя тело у тебя — прекрасное. Я видел, как под твоим платьем угадываются ключицы, как свет падает на твою открытую спину. Я хочу твой разум. Твою волю. Твою гордость.

Я хочу сломать тебя.

А потом — собрать заново. По-своему. Чтобы ты стала моей. Не как вещь — нет. Как женщина, которая выбрала меня сама.

Твой отец выписывается сегодня. Передай ему привет. Скажи, что я желаю ему скорейшего выздоровления. И что я буду ждать.

Ждать тебя.

Твой,Том»

Уиллоу дочитала до конца. Потом перечитала ещё раз. И ещё.

Слова врезались в память, как гвозди. «Я хочу сломать тебя». «Собрать заново». «Стать моей».

Она не знала, что чувствовать. Гнев? Страх? Отвращение? Всё вместе, наверное. Но где-то глубоко, на самом дне, шевельнулось что-то другое — то, чего она боялась признать.

Внимание.

Ей было семнадцать. Она никогда не была влюблена. Никогда не целовалась по-настоящему. Никогда не чувствовала на себе мужского взгляда, от которого кружится голова. Том Каулитц был врагом. Он ударил её отца. Он угрожал её семье. Но он был красивым. И он хотел её.

Это не оправдывало его. Это не делало его хорошим. Но это существовало — как факт, с которым нужно было считаться.

— Мисс? — раздался голос Стива из коридора. — Всё в порядке?

— Да, — ответила она, пряча письмо в ящик стола. — Всё в порядке. Просто... ещё одно послание.

— От Каулитца?

— От него.

— Что на этот раз?

— Ничего нового, — сказала Уиллоу, поворачиваясь к нему. — Он хочет сломать меня. Потом собрать заново. Сделать своей.

Стив помрачнел.

— Мне поговорить с ним?

— Нет, — Уиллоу покачала головой. — Не нужно. Я сама.

— Как скажете, мисс.

Он ушёл, а Уиллоу осталась стоять у окна, сжимая в руке край шторы.

— Ты не сломаешь меня, Том Каулитц, — прошептала она. — Никогда.

Но внутри, где-то в глубине, голос — тихий, почти неслышный — спросил: «А если он не захочет ломать? Если он захочет по-настоящему?»

Уиллоу заставила себя не думать об этом.

---

Часть четырнадцатая. Отец возвращается домой

Больница встретила Уиллоу запахом лекарств и суеты.

Отец уже был одет — в свой любимый тёмно-синий костюм, белую рубашку, но без галстука. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на парковку, где ждали машины.

— Папа, — сказала Уиллоу, входя. — Ты готов?

— Готов, — ответил он, поворачиваясь. — Ещё как готов.

Он выглядел лучше, чем вчера — лицо порозовело, глаза блестели, в движениях появилась прежняя уверенность. Только шрам у виска напоминал о том, что случилось.

— Врачи сказали, что ты должен беречь себя, — начала Уиллоу, но он перебил её.

— Врачи всегда говорят, что нужно беречь себя, — усмехнулся Арч. — Но жизнь не ждёт. Идём.

Они вышли из палаты — отец впереди, Уиллоу чуть позади. Стив уже ждал у выхода с машиной. Дорога до дома заняла полчаса — Арч смотрел в окно и молчал. Уиллоу не нарушала тишину.

Когда машина въехала во двор, отец сказал:

— Что-то изменилось.

— Что именно? — спросила Уиллоу.

— Воздух, — ответил он. — Тяжелее стал. Или это мне кажется?

Уиллоу промолчала.

Они вошли в дом. Харрис встретил их у порога — с поклоном, с улыбкой, с лёгким беспокойством в глазах.

— С возвращением, мистер Медоуз, — сказал он.

— Спасибо, Харрис, — ответил Арч, оглядывая холл. — А где цветы? Уиллоу говорила, тут были цветы.

— Я убрала, — ответила дочь. — Они не должны были здесь стоять.

— Правильно сделала, — кивнул Арч. — Не хочу, чтобы мой дом пах Каулитцем.

Он прошёл в гостиную, сел в своё любимое кресло — то самое, с продавленным подлокотником, в котором проводил вечера, читая старые детективы. Уиллоу села напротив.

— Рассказывай, — сказал он. — Что происходило, пока я был в больнице?

— Ничего особенного, — ответила она. — Клан работает. Контракты подписаны. Новые люди наняты.

— А Каулитц?

Уиллоу помолчала.

— Прислал ещё одно письмо, — сказала она наконец. — Сегодня утром.

— Покажи.

Она вытащила из кармана сложенный лист чёрной бумаги — не знала зачем взяла его с собой. Просто хотела, чтобы он был рядом. Как напоминание.

Арч прочитал. Его лицо становилось всё мрачнее — брови сдвинулись, губы сжались.

— «Хочу сломать тебя», — процитировал он. — Этот щенок...

— Папа, не злись, — сказала Уиллоу. — Тебе нельзя волноваться.

— А как мне не злиться, когда какой-то мальчишка пишет моей дочери такие вещи? — Арч сжал письмо в кулак. — Я заставлю его пожалеть.

— Нет, — твёрдо сказала Уиллоу. — Ты ничего не сделаешь. Сейчас — не время. Ты ещё слаб.

— Я не слаб!

— Ты выписался из больницы четыре часа назад, — напомнила она. — Дай себе время. Дай нам время. Мы ответим. Но не сейчас.

Арч смотрел на неё долго, тяжело. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но если он тронет тебя...

— Не тронет, — перебила Уиллоу. — Потому что я не позволю.

Она встала, подошла к отцу, наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Отдыхай, папа. Сегодня — только отдых.

Она вышла из гостиной, поднялась к себе. Мисси спала на кровати — развалившись, как королева. Уиллоу легла рядом, обняла кошку.

— Он не сломает меня, — прошептала она. — Правда?

Мисси мявкнула во сне.

Уиллоу закрыла глаза.

---

Часть пятнадцатая. Кофе с корицей

Через два дня после выписки отца Уиллоу сбежала в кофейню.

Ей нужно было отдохнуть от дома, от охраны, от вечных разговоров о клане, контрактах и Каулитце. Нужно было просто побыть собой — девушкой, которая пьёт латте и смотрит в окно.

Кофейня на набережной была почти пуста — будний день, раннее утро. Только один посетитель читал газету в углу, да бариста за стойкой протирал чашки.

Даниель.

Увидев Уиллоу, он улыбнулся — широко, радостно, так, что у неё потеплело внутри.

— Привет! — сказал он, откладывая тряпку. — Ты рано. Обычно ты приходишь после обеда.

— Соскучилась, — ответила она, садясь за столик у окна. — Латте с корицей, как обычно.

— Сейчас сделаю.

Он принялся готовить кофе — движения уверенные, отработанные до автоматизма. Уиллоу любила смотреть, как он работает. В этом было что-то успокаивающее — простота, обыденность, жизнь без выстрелов и предательств.

— Держи, — он поставил перед ней высокую кружку с пеной, посыпанной корицей. — Как твой отец?

— Поправляется, — ответила Уиллоу, делая глоток. — Дома уже. Скучает по работе.

— По работе? — Даниель удивился. — Он что, трудоголик?

— Что-то вроде того, — улыбнулась Уиллоу. — Не может сидеть без дела.

Она не добавила, что «работа» её отца — это управление одним из самых влиятельных кланов города. Что его «деловые партнёры» — это люди с криминальным прошлым. Что его «встречи» часто заканчиваются кровью.

Даниель не нужно было этого знать.

— Слушай, — сказал он, садясь напротив (посетителей всё равно не было, и хозяин разрешал ему отдыхать, когда пусто). — А ты не хочешь... ну... как-нибудь вечером куда-нибудь сходить? В кино? Или просто погулять?

Уиллоу замерла с чашкой у губ.

— Ты приглашаешь меня на свидание? — спросила она.

Даниель покраснел — ярко, до корней волос.

— Ну... если ты не против. Я понимаю, что у тебя семья, проблемы, отец в больнице был... но если у тебя найдётся время...

— Найдётся, — сказала Уиллоу, чувствуя, как внутри разливается тепло — не такое, как от кофе, а другое, живое. — Найдётся время.

— Правда? — его глаза засияли.

— Правда, — кивнула она. — Только давай не на этой неделе. Отец только вернулся, я нужна ему.

— Конечно, конечно, — закивал Даниель. — В любое время. Я подожду.

Он улыбался — такой открытый, искренний, настоящий. Уиллоу вдруг подумала: «А что, если бы я была обычной девушкой? Если бы не было клана, мафии, Тома? Если бы я могла просто пойти в кино с парнем, который мне нравится, и не бояться, что его убьют?»

Но она не была обычной. И никогда не будет.

— Даниель, — сказала она. — Ты ничего не хочешь спросить у меня? О моей семье? О том, чем мы занимаемся?

Он пожал плечами.

— Ты скажешь, когда захочешь. Я не тороплю.

Уиллоу почувствовала укол совести. Он был таким доверчивым. Таким хорошим. А она лгала ему каждый день.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что ты есть.

— Не за что, — ответил он, и в его глазах было столько тепла, что Уиллоу захотелось остаться здесь навсегда.

Но она не могла. У неё была другая жизнь. И она должна была вернуться в неё.

— Мне пора, — сказала она, допивая кофе. — Отец ждёт.

— Проводить тебя?

— Не нужно, — она покачала головой. — Я на машине.

Она встала, положила на стол деньги — больше, чем стоила чашка кофе. Даниель хотел возразить, но она остановила его жестом.

— Это чаевые, — сказала она. — За хорошее обслуживание.

Она вышла на улицу, где уже ждал Стив — незаметный, как тень, но всегда рядом.

— Хороший парень, — сказал он, когда она села в машину.

— Да, — ответила Уиллоу. — Хороший. Слишком хороший для этого мира.

— А для вас?

Она повернулась к нему.

— Для меня — тоже, наверное, — тихо сказала она. — Но я хочу попробовать. Хотя бы раз в жизни — что-то нормальное.

Стив ничего не сказал. Просто завёл машину и повёз её домой.

Через неделю после выписки отца жизнь вошла в колею.

Не ту, прежнюю, спокойную, а новую — с постоянным ощущением, что за тобой следят. Уиллоу ловила себя на том, что оглядывается на улице, всматривается в лица прохожих, проверяет, не мелькнёт ли знакомая фигура — высокая, с длинными брэйдами, в мешковатой одежде.

Том Каулитц не появлялся. Но его тень витала повсюду.

Цветы перестали привозить — после того как Арч вернулся домой, курьеры больше не стучались в дверь. Но письма... письма продолжали приходить. Каждые два-три дня — новый конверт, чёрная бумага, серебряные буквы. Уиллоу перестала показывать их отцу — он и так был слишком напряжён. Она читала их одна, в своей комнате, прижавшись спиной к двери, чтобы никто не вошёл.

Они становились всё более откровенными.

«Я видел тебя вчера, Уиллоу. Ты выходила из кофейни на набережной. Ты улыбалась — не той холодной улыбкой, которую носишь как маску, а настоящей. Эту улыбку ты дарила не мне. Я хочу, чтобы ты улыбалась так мне.»

«Ты была в джинсах. Простых, потёртых. И в кедах. И в той белой футболке, которая так идёт твоим голубым глазам. Ты не знала, что я смотрю на тебя. Я сидел в машине напротив. Чёрный внедорожник. Ты не заметила. Я следил за тем, как ты пьёшь кофе, как смотришь на этого парня — баристу. Кто он, Уиллоу? Почему ты улыбаешься ему, а не мне?»

Уиллоу похолодела, когда прочитала это. Он следил за ней. Он видел её с Даниелем. Он знал о кофейне.

Она сожгла письмо в камине, глядя, как чёрная бумага сворачивается, корчится, превращается в пепел. Но слова остались — выжженные в памяти.

«Кто он, Уиллоу?»

Она не ответила. Ни ему, ни себе.

---

Часть семнадцатая. Отец набирает силу

Арч Медоуз возвращался к делам стремительно.

Уиллоу видела это каждое утро — он вставал в шесть, пил кофе, читал отчёты, звонил людям. К девяти он уже был в кабинете, а к обеду успевал провести три встречи — по телефону или вживую, с теми, кому доверял.

— Ты слишком много работаешь, — сказала она ему как-то за ужином.

— Я навёрстываю упущенное, — ответил он, не отрываясь от тарелки. — Пока я лежал в больнице, клан мог рассыпаться.

— Не рассыпался, — возразила Уиллоу. — Стив всё контролировал. Я помогала.

— Я знаю, — Арч поднял на неё глаза. — И я благодарен. Но теперь я вернулся. И я буду делать то, что должен.

Он помолчал, потом добавил:

— Каулитц не дремлет. Его люди активизировались — перекупают наших поставщиков, предлагают лучшие условия. Он хочет ослабить нас.

— И что ты будешь делать?

— То же, что и всегда, — усмехнулся Арч. — Бороться. Но теперь — умнее. Я недооценил его раньше. Думал, мальчишка, который убил отца, не сможет управлять кланом. Оказалось — может.

— Ты говорил, он убил отца? — Уиллоу помнила эти слухи, но никогда не спрашивала подробностей.

— Говорят, — Арч отложил вилку. — Никто не знает наверняка. Но Том Каулитц стал главой клана в девятнадцать лет. Просто так такие посты не получают.

Уиллоу задумалась.

— Он опасен?

— Очень, — ответил отец. — Поэтому я не хочу, чтобы ты была с ним рядом. Поэтому я хочу, чтобы ты держалась от него подальше.

— Он пишет мне письма, папа. Я не могу держаться подальше, когда он вторгается в мою жизнь через почтовый ящик.

— Блокируй их. Не читай.

— Я не могу, — честно сказала Уиллоу. — Потому что если я не буду знать, что он задумал, я не смогу защитить себя. И тебя.

Арч посмотрел на неё долго, тяжело.

— Ты слишком много на себя берёшь, дочка, — сказал он.

— А кто ещё? — ответила она, как когда-то Стиву.

Отец покачал головой, но спорить не стал. Он знал: Уиллоу упряма. Как он. Как её мать. Как все Медоузы.

---

Часть восемнадцатая. Неожиданная встреча

Это случилось в пятницу.

Уиллоу ехала в кофейню — снова к Даниелю, снова за латте с корицей. Она хотела сказать ему, что согласна на свидание. Что в следующую субботу у неё будет свободный вечер. Что она хочет просто погулять по набережной, как обычные люди.

Стив вёл машину — привычно, молча. Они остановились на светофоре, когда Уиллоу заметила чёрный внедорожник справа.

Стекло было тонированным, но она почувствовала взгляд. Тяжёлый. Изучающий. Знакомый.

Она повернула голову. Стекло соседней машины медленно поползло вниз.

И она увидела его.

Том Каулитц сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку. На нём была чёрная футболка, брэйды собраны в низкий хвост. В руках — телефон, но он не смотрел на него. Он смотрел на неё.

Уиллоу замерла. Сердце пропустило удар — один, второй, третий.

— Привет, Уиллоу, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, почти нежно. — Давно не виделись.

Она не ответила. Не могла. В горле пересохло.

— Ты сегодня красивая, — продолжил Том, не обращая внимания на её молчание. — Белая футболка идёт твоим волосам. Ты похожа на ангела. Падшего ангела.

— Заткнись, — выдохнула Уиллоу.

Том усмехнулся — той своей усмешкой, от которой у неё сводило зубы.

— Грубишь. Мне нравится. — Он наклонил голову, разглядывая её. — Ты едешь к нему? К баристе? Как его там... Даниель?

Уиллоу похолодела. Он знал имя.

— Не смей трогать его, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь.

— Не трону, — Том поднял руки, изображая невинность. — Пока. Если ты будешь хорошей девочкой.

— Я не твоя девочка.

— Будешь, — сказал он уверенно. — Вопрос времени.

Светофор переключился на зелёный. Машина Стива рванула вперёд, оставляя внедорожник позади. Уиллоу смотрела в зеркало заднего вида, пока чёрная машина не скрылась за поворотом.

— Стив, — сказала она. — Он следит за мной.

— Я знаю, — ответил Стив, сжимая руль. — Я заметил его ещё на прошлой неделе.

— И ты не сказал?

— Не хотел вас пугать.

— Я не боюсь, — сказала Уиллоу. — Я злюсь.

Она отвернулась к окну, сжимая кулаки.

— Он не получит меня, — прошептала она. — Никогда.

Но внутри, где-то глубоко, голос — тихий, почти неслышный — спросил снова: «А если он не захочет брать силой? Если он захочет, чтобы ты пришла сама?»

Уиллоу заставила себя не думать об этом.

---

Часть девятнадцатая. Кофейня

Даниель заметил, что она взволнована.

— Что случилось? — спросил он, ставя перед ней латте. — Ты бледная.

— Всё нормально, — соврала Уиллоу. — Просто... устала. Дома проблемы.

— Опять отец?

— Опять отец, — кивнула она.

Она не могла рассказать ему правду. Не могла сказать, что только что разговаривала с главой мафиозного клана, который угрожал ей и следил за каждым её шагом. Не могла сказать, что её жизнь — это не просто «семейные проблемы», а настоящая война, в которой ставки — жизни.

— Слушай, — сказала она, делая глоток кофе. — Я насчёт свидания. Суббота, через неделю. Я свободна.

Даниель просиял.

— Правда? — его глаза засветились.

— Правда, — улыбнулась Уиллоу. — Только давай без пафосных ресторанов. Просто погуляем. По набережной. Мороженое. Как обычные люди.

— Как обычные люди, — повторил он, и в его голосе было столько счастья, что Уиллоу на мгновение забыла о Томе, о письмах, о чёрном внедорожнике.

— Договорились, — сказала она.

Она допила кофе, встала, поцеловала Даниеля в щёку — быстро, почти украдкой, чтобы никто не увидел. И вышла на улицу.

Стив ждал у машины.

— Всё в порядке, мисс? — спросил он, глядя на её лицо.

— Всё, — ответила Уиллоу. — Просто... я хочу, чтобы этот парень жил. Поэтому я должна держаться от него подальше.

— Тогда зачем вы назначили ему свидание?

— Потому что я эгоистка, — сказала Уиллоу, садясь в машину. — Потому что я хочу хоть кусочек нормальной жизни. Хотя бы один вечер.

Стив ничего не сказал. Он понимал.

---

Часть двадцатая. Ночь без сна

Вернувшись домой, Уиллоу поднялась к себе. Мисси спала на кровати — серая, пушистая, безмятежная.

— Счастливая, — вздохнула Уиллоу, садясь рядом.

Она достала из ящика стола все письма Тома — семь чёрных конвертов, которые она не выбросила. Разложила их на кровати, перечитала каждое.

От первого до последнего.

Они были пошлыми. Навязчивыми. Пугающими. Но в них было что-то ещё — то, чего Уиллоу не могла объяснить.

Одержимость.

Том Каулитц был одержим ею. Не как вещью — как идеей. Как вызовом. Как целью, которую нужно достичь любой ценой.

— Почему я? — прошептала она. — Почему не какая-нибудь другая девушка? Почему именно я?

Ответа не было.

Она собрала письма, спрятала их обратно в ящик, закрыла на ключ. Легла на кровать, обняла кошку, уставилась в потолок.

— Мисси, — сказала она. — Что мне делать?

Кошка молчала. Только урчала — ровно, успокаивающе.

Уиллоу закрыла глаза. Перед ними стояло лицо Тома — красивое, опасное, с острыми скулами и холодными глазами. И голос — мягкий, почти нежный: «Привет, Уиллоу. Давно не виделись».

— Я боюсь, — призналась она себе. — Не его. Себя. Потому что иногда мне кажется... что если бы он не ударил отца... если бы он был другим...

Она не закончила мысль. Потому что не хотела знать, что там, в конце.

Она заснула под утро, и ей приснился Том. Он стоял у фонтана в её саду, улыбался, протягивал руку. А она шла к нему — медленно, но уверенно.

— Проснись, — сказала она себе во сне. — Проснись, это неправильно.

Но не проснулась.

---