Межсезонье (сборник)

дата публикации: 27.08.2019

30.04.11 Мари, как всегда, была бесподобна. бесспорна. безотлагательна.

Не знаю, что меня вывело больше: входная дверь, вывернутая нараспашку, или она, развратно застывшая в проходе в своём неизменном банном халате, с мокрыми, зачёсанными назад волосами. На ее губах играла какая-то совершенно бандитская улыбка. Она сказала «То, что нужно с дороги» и сунула мне в руку стакан с ледяным вишневым пивом.

Выступающее ожидание прошло по виску и резануло мне щеку. Ее губы задержались на моей скуле дружественнее, чем нужно.

Я едва не отшатнулась.

Прошла в апартаменты и швырнула в угол полупустую сумку: только ее сигареты, ее сувениры, ее сухой парфюм из дютифри, моя грязная рубашка, дезодорант, белье и документы.

Мы не виделись полтора года.

Одним словом, разбежались. Оно и было. перестали видеться, перестали списываться, далеко идущие планы разошлись по швам. Я осознала иллюзорность мыслей, она вошла в цикл. Вечные перестрелки взглядами, скука, разборки на бабочках, а потом развод и девичья фамилия. И я как-то встала в стороне от всего этого, наблюдала, наблюдала и ни к чему толковому не пришла: мне было это не по плечу, при всём моём желании и его животворящем отсутствии. Я просто поняла это и выдохнула спокойно. Глупости. Я решила в это болото не лезть. Просто на Ивана Купала окунаться с головой.

«Чувствуй себя как дома», она сказала. А я захотела умереть как-то по-новому. Не так как хотела восемнадцать месяцев и девять дней до этого. С новыми силами, что ли.

***

01.06.10

В конце вечера я пожелала тучной женщине на соседней полке в плацкате доброй ночи и выключила свет для чтения над головой. Энергосберегающая лампочка стала медленно затухать. Мы вели долгий диалог об экологических проблемах, она была учительницей английского в школе и активисткой в свободное время. Знала об этом много. Я слушала завороженно, но как-то боязливо. Наученная, боялась доверять разговорам за чайком из кружек с подстаканниками, звучало как «Волки-волки». «Земля тоже потухнет, как эти самые лампочки. Достаточно медленно, но все равно быстрее, чем хотелось», сказала моя соседка.

Я представила это живо и во всех красках. Вечер был испорчен. Меня сдавило под простыней, которая в этой плотной темноте стала весить тонну. Воздух вдруг закончился, заныли кости.

Мне в последнее время немного сложно переваривать эти мысли.

Перенаселение, экология, государство, эксплуатация животных. Все как-то сыро и похоже на бултыхание в речной воде: ил, песок со дна, кувшинки, насекомые вокруг. Солнце шпарит по спине, кожа шкварчит, свет отражается от неспокойной гущи и слепит усталые зраки, проходится по жевалам и ускользает в самое нутро. А где-то на фоне мелькает мой собственный маня-мультик внутри черепной коробки. И я, феерично всколыхнув, падаю солдатиком в ледяной поток, надеясь попасть прямо под ключ, чтобы никогда не выплыть обратно, потому что не представляю, как держать все это в одном котелке и не превратить в бульон.

К дому Мари в городе Ф. я добиралась сутки. Два часа проторчала на павелецком, потолкалась в кассах, чтобы вползти в куб два на два затхлого воздуха и спустя вечность, едва задремав, категорично осознать: на следующей станции я сойду либо с поезда, либо поеду дальше, и там, вероятно, уже с ума. Бродила по Ф., пока ждала какого-то решения ситуации: набирала ее время от времени, сцеловывая гудки с трубки, и снова шла, куда глаза глядят. Нам нужно было поговорить, мне казалось. Ей нужно было побыть с собой. Мы тогда не умели разговаривать. Вернее, я не умела разговаривать, не осознавала силу диалога и все пыталась пульсировать людям в головы своим энергетически-заряженным словом и молчаливыми протестами. Все классно, проблема была лишь в том, что я не квазар и не активистка, а просто человек.

Двери и дороги. Одни нужно было приподнимать, толкать, заговаривать и зашептывать, другие лучше было бы просто избегать. Я не справилась. Пару раз чуть не попала под колёса и один раз застряла и просидела в туалете кафе сорок минут. Мне кажется, я сделала это полусознательно. Не выходила, я имею в виду. Сидела на полу и смотрела в стену в едва освящаемом грязном помешивании. Меня гложила глубокая осознанная безысходность, и я бежала в себя, не оглядываясь. Она позвонила. Сказала, «Приезжай ко мне. буду поздно».

Стоял весенний вечер, и я пошла пешком.

Когда я оказалась на улице А*, началась летняя ночь. Облака налились, и наконец земля загудела так, как будто перевернули мировой океан. Я буквально гребла в вязкой темноте, и ноги застревали в почве и грязи. Их втягивало, и мне казалось, что я проваливаюсь, тону в той самой лесной реке и дырах в реальности полностью всем телом, и больше не существует ни асфальта, ни земли, ни молчания, ни сорванного голоса, ни Мари, ни улицы А*, ни ночи, ни меня самой. Большую часть времени меня не существовало. Я поскользнулась, меня повело и последнее, что я почувствовала, было осознание, что я вот-вот расхерачу себе голову о желто-зеленый кованый заборчик. Так сказать, села в лужу. История с Мари — это одна большая посадка в лужу, надо сказать.

Я лежала на земле, во дворе дома, рядом проехали две или три машины, и свет их фар мелькал перед моими глазами, но не попадал в фокус. У самой моей головы торчали выкорчеванные корни вишни. Почва чавкала, когда тяжелые капли бились об неё и погружались в грунт, глубже, глубже, глубже.

Я погрузилась в темноту. Мари набрала меня полтора раза и, капризно фыркнув, заблокировала мой номер.

Глубже. Глубже. Глубже.

*** Я нашла какой-то огрызок, писала в первую зиму после переезда. выразительно.Февраль 2008

«Мы перезимовали. Покалывающий снег все ещё танцевал на моем языке, когда я решила вдохнуть без медицинской маски. Тая, тая, тая.

Было удобно носить респиратор во время езды: ткань оберегает кожу от выхлопных газов, и я чувствую себя защищённой. Было удобно носить маску так, безо всякой причины, когда выхожу на улицу. Возможно, в Европе я бы выглядела заразной или какой-то переживучей за бактерии в воздухе, как те фанатики, которые годами не моются из-за кишечной палочки в воде из-под крана. Мне нужно было сохранить это пространство у рта.

Чтобы ничего лишнего не дай бог не вылетело.

Я так часто думаю о том, что все скоро закончится, что становлюсь пустой какой-то. И удивительнее, чем эти лаконичность и трезвость, мне в голову пока ничего и не приходило. Не боюсь боли, не боюсь грязи, не хочу курить.

Как-то Мари, завернутая в простыни, вышла ко мне на балкон. Стояла немая ночь, мне подмигивали звезды. Она обняла меня со спины, прижимая и укутывая в ткань. «А ты говорила, что больше не зависима». Я ответила, что так и есть. Можно сказать, выплюнула фразу.

Курить и правда вообще не хотелось, но я давилась дымом из какого-то принципа. Пару недель назад до меня дошло, что мне совершено и абсолютно все равно, что усилия все эти приелись. В таком банальном смысле. Было похоже на пасмурное утро после восьми часов сна: бодро, но совсем не радостно.

Мари пропустила все, включая меня, мимо ушей (как всегда) и рассмеялась в ответ. «Тогда чего ты куришь?». Я ответила ей какую-то гадость, вроде того, что мне жить надоело, но прозвучало правдиво и гулко. Ее тело напряглось и прижалось ко мне сильнее.