Засушливый сентябрь

дата публикации: 18.01.2019

лето-осень, 2010

Уехала из Москвы в деревню, где провела детство. Делала так в теплый период, там всегда было чем заняться, всегда проще собраться с мыслями. Деревня была домов в двадцать, окруженная лесом в тридцать километров. Там денег не существовало как идеи в принципе: магазинов не было, развлечений не было, сигарет не было и людей с каждым годом оставалось все меньше. В этом году я вырвалась туда из душной череды очередных игрищ с воспаленным бессознательным Мари, так что все выглядело так, будто сначала жизнь кипела, а затем все вдруг разъехались. Я спрашивала: «есть кто дома?» ответа не было. И первые несколько дней, пока я входила в ритм, воздух держался густой, а в горле стоял ком, как будто чего-то не хватало, от непривычной тишины звенело в ушах. Ничего. Никого. Пустовато для понедельника. Я не раскрывала рот за выходные ни разу, думала, забуду, как разговаривать. Облака заалели от не высказанного за день, они разошлись по небу. Я натаскала воды, собрала несколько тачек упавших яблок и к вечеру развела костёр. Сомнений не было, все больше и больше эти перистые громады стали походить на грудку снегиря: передо мной, там, где солнце плевалось густыми комьями красной и жёлтой краски — остатками дневной палитры — облака рыжели и переливались пунцовым, в то время как позади меня надвигалась буря, я уже слышала раскаты грома. Кто-то нёс это багровое покрывало, размеренным шагом, как по московскому проспекту, оно плыло на меня, укрывая со спины. Оно затыкало плотно каждый зеленоватый и синеватый клочок земли и неба: все позади чернело, небо нависло прямо над головой, но звёзд видно не было. В августе всегда холодает быстро. Сегодня надвигалась буря. Я вспомнила, как бродячий злющий пёс, живший тут со мной прошлым летом, однажды потянулся к моим словам щекой, продолжая скалиться. Он рехнулся, — подумала я. Пришёл сам по себе. Прогрыз шланг для полива. Я равнодушно прошла мимо, в первый раз его тут увидев, он оскалился и приготовился к прыжку. Это было не самое худшее соседство в моей жизни, я жила и с большими зверьми, чем эта несчастная собака: он злился, когда я обливала его водой за то, что он гадил и портил вещи, но, в целом, он старался не мешать мне. Я кормила его. Мне казалось, он ненавидел меня люто, поэтому и не выпускал из виду: бродил за мной по пятам и слушал, как я, хрипя, зачитываю наброски книги. Было неплохо даже, но недели через две он утонул. Глупо вышло. Не стала его спасать. Сел в лужу, сам из нее и выбирайся.

Я ходила за реку на разведку, он увязался за мной. Я пробежала по дереву, рухнувшему кроной на другой берег из-за бури, мой четвероногий друг осознанно пошёл вплавь. Прыгнул, зависнув над водой, побултыхался, а потом нырнул и не всплыл. Не мудрено, подумала я, дно илистое-илистое и кое-где коряги, можно и зацепиться. Он всё-таки поднялся через какое-то время чёрной мокрой шкурой кверху. Течение понесло его в сторону. Я безучастно двинулась дальше. Дошла до окраины леса, поглядела на заросшее поле. Стоял засушливый сентябрь, воздух трещал, так что выходить из-под тени деревьев казалось самоубийством. Солнце окрашивало листву: я видела каждую прожилку, а просветы все горели желтыми пятнами, резвыми солнечными зайчиками, разбросанными по земле. Тут было ближе к городу на пятнадцать километров и через реку был перекинут бетонный мост годов, может, шестидесятых — времени, когда здесь хоть кто-то жил. Дальше не пошла. Через рощу, потом сухостой я вернулась домой. Ловко, словно в насмешку, пробежалась по тому же дереву, перекинутому через речушку. Ни Тузика, ни Шарика нигде видно не было. Мой дед всегда говорил просто: никогда не прощай зло к себе, отвечай. если собака раз посмела огрызаться, предупреди, на второй стреляй ей прямо в грудь.

Я так не могла, не моя это была философия. Добрая, наивная детская душа. Обижалась за каждый укус, но прощала и долго-долго потом не выпускала из объятий пушистую голову, чесала за ушком, целовала в мягкий лобик и приходила домой ещё более искусанная и вся в царапках. Я тогда не знала, что грязь в кровь можно занести на раз-два, даже мысль такая не приходила. И я всегда защищала этих животных: всех собак и кошек, и цыплят, и поросят, и козлят, которых жалела, а потом горько плакала, когда их рубили на суп или когда корма им не стало ближе к перестройке. На рыбалке я вечно переворачивала ведро с едва дышащими окуньками, не понимала, что им вспороли уже брюхо, думала, заживет. Может, именно потому что я смотрела в полумертвые рыбьи глаза, в эту чёрную бездонную дыру, меня тошнит от мысли коснуться ее губами, какой бы она ни была: жареная ли, запечённая ли, копченая или вареная. В дрожь бросало, я сама себя чувствовала в утробе зверья.

А сейчас? Да я вроде как старею. Пью много дедовых настоек, которые находила по всему дому. И больше нет всего этого страха, жалости, злости, нет рыбьих глаз перед лицом и цыплят с поросятами, истошно скулящей подстреленной Угры, деда в гробу, сухостоев, провожающих его в последний путь на веревках вниз, ни шарика, ни тузика, ничего. Я подкинула в костёр полено и села обратно на ржавую пружинную кровать, живущую у сарая с незапамятных времен. Ничего нет. И вокруг ни души. Костер затрещал в мою защиту, чёрный исполин в небе раскатисто захохотал. Совсем тихо стало и темно-темно. Вспышка. И я услышала шелест листвы, через которую тысяча тяжелых капель стала пробиваться к земле. Лес тут был совсем рядом. Я вроде как знала уже все и видела уже все. Смерть, жизнь, смерть. И все равно, и все равно почему-то крутились в голове эти пузыри, которые год назад из-под воды пошли, и как-то жутко становилось, и внутри все поджималось. Вмиг от порыва ветра костёр потух.

Вокруг осталась густая кричащая темень.