Борьба с туземцами в твоей голове

дата публикации: 14.02.2018

«Все это зря».

Неспокойный поток сознания был прерван озаряющей идеей, будто молнией правды на фоне давящего небосвода. Мысль была такой громкой и неожиданной, я вдруг испугалась, что произнесла ее вслух, и тут же распахнула глаза. Невыносимо жарко.

Мне не нравилось то, что даже с нашим переездом в жизни не изменилась одна отвратительная деталь – засыпая, я мерзла. Ряд специфических причин гнал меня и Мари далеко-далеко на восток, это было взвешенное решение, с уверенностью можно было сказать, что это стало, вероятно, одним единственным нашим успешным планом, который не оставлял какого-то звучащего, нескладного и шершавого ощущения, будто можно было постараться получше или вообще переиграть.

Мари плясала сутки на пролет и скакала по диванным подушкам, я признавала ее достижения, едва сдерживая улыбку. Мы отмечали до рассвета изо дня в день наш удавшийся побег, до того ли мне было? Потом мы устраивались еще, наверное, месяца два, и я валилась с ног от усталости после походов по магазинам или непроизвольного марафона по лестнице картонной пятиэтажки, все еще совершенно не задаваясь вопросами, которые мелькали на краю сознания, но были неприятны и наверное даже безответны. Я предпочитала гнать их в шеи. И вот, спустя столько времени, стоило только нашему крохотному мирку встать на свои две и размеренно зашагать, я обрекла себя на непроизвольные мысли, которые, на стыке сознательного и бессознательного взяли и вырвались наружу. Сегодня весь день было за тридцать пять по цельсию, и ночью я долго не могла уснуть из-за замершей в воздухе духоты - находилась в какой-то липкой полудреме на своей половине кровати. Я выдохлась и потянулась включить кондиционер. Он мягко загудел, и непонятная тревога за то, что этот звук разбудит Мари, как-то невнятно овеяла меня вместе с потоком воздуха.

Беспокойная дрема практически одолела мое тело, но тут случилась жуткая вещь, самая жуткая из тех, которую мог только вытворить этот поток сознания, когда я вертикально замерла здесь, не в состоянии уснуть и не в силах пошевелиться. Вместо того, чтобы расслабиться, тело начало покрываться мурашками. Сначала они побежали по затылку, затем по рукам, а потом и по ногам. Стоило мне через силу развернуться на бок, они будто охватили меня целиком. Я приподнялась и, не разбирая кнопки, попыталась урегулировать температурный режим - цифры на панели заскакали то туда, то обратно.

Это казалось ужасной шуткой: все, что выше двадцати шести, было жарко, все, что ниже, ощущалось зябко.

Я свернулась калачиком и плотнее укуталась в одеяльце, но оно было настолько тонким и скользким, что делало хуже. Я будто отапливала космические просторы. Грубое, гонимое чувство чужого, непривычного, не своего сцепилось и завертелось с тревогой. Усталость давила и создавала лишнее напряжение. Она воззвала к самому больному, что во мне было - чувству потерянности и тоски по дому. Удар ниже пояса.

Все остальное неправильно. Неправильно. Неправильно.

Меня обуревали страшные откровения, которыми осыпали нас на прощание друзья и товарищи. Они вдруг стали произноситься собственным голосом. Эти мысли вдруг стали моими, будто я всегда о них знала, но обманывала себя.

Моему сердцу стало на секунду так страшно, я готова была заплакать. Здесь, - я с ужасом вдумалась, - едва ли будет лучше. В глубине души ты знаешь, что никогда-никогда не поймешь тут никого, но, что хуже, никогда-никогда они не поймут тебя. Ты будешь махать руками и изощряться, а им одного взгляда хватит, чтобы всем в комнате стало понятно, какая ты глупая. Все происходящее – не более чем погоня за неуловимым образом, мой смысл жизни был в том, чтобы задорно зажанглировать бытовыми мелочами, а не пытаться допрыгнуть до звезд.

Мне было холодно, хотя дома прямо сейчас, этим июльским вечером было бы тепло. Привычно. Вот что я подумала. Я бы раскрыла самое большое окно, слушала бы мерное гудение проезжающих машин.

Здесь машины не ездили – мои окна выходили прямо во внутренний двор небольшого блочного муравейника. Здесь окна были плотно закрыты и занавешены от пыли, никогда не оседающей в горячем воздухе.

А в комнате было холодно. Холод исходил откуда-то изнутри. Мне стало грустно и одиноко. Я жила в смятении. Я сомневалась в себе. Я приняла себя будто бы за жертву любви, обрекшуюся на страдания христовы, определила степень фальши каждой моей положительной эмоции по поводу нового дома. Я ощутила себя глубоко несчастной, перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, искренне желая, чтобы все это закончилось и, выдохнув, я больше не вдохнула. Я начала считать про себя. Раз, два, три, четыре. Задержала дыхание, и... все-таки уснула.

Мари в то утро была чересчур меланхоличной. Я, довольно потягиваясь и наслаждаясь обеденным солнцем, вопрошала себя почему. До какой-то степени любое утро она была меланхолична, пока размышляла о дне, который предстояло пережить, и пока не раскрывала жалюзи. Но сегодня все было иначе. Я могла это подметить, даже лежа в постели, только по тому, как, на секунду сжавшись от яркого света, ее глаза вновь закрылись, открылись, но веки все так же угрюмо кренились. Она, зачинщица движения вверх, вниз, в бок, влево и по наклонной, казалась обеспокоенной и какой-то замкнувшейся. Какой-то слишком спокойной, утомленной.

А потом я вспомнила, от чего проснулась.