Глава 17

Особняк семьи Град утопал в холодной роскоши. Золотые колонны обрамляли просторную столовую, где солнечный свет пробивался сквозь массивные окна, отражаясь от хрустальных люстр. Тяжёлые портьеры были безупречно расправлены, а стол, покрытый идеально выглаженной льняной скатертью, ломился от утончённых блюд.

Карл Град сидел во главе стола, как всегда с идеально выпрямленной спиной и напряжённым взглядом, словно был здесь не для завтрака, а на заседании совета директоров. Его костюм был безупречно отглажен даже в столь ранний час. По правую руку — его жена, Вивьен, элегантная женщина с холодным взглядом и идеально уложенными светлыми волосами. По левую сторону — Исадора, чья утончённая фигура и высокий лоб с приподнятыми скулами делали её похожей на фарфоровую статуэтку.

В воздухе витало напряжение, которое было постоянным спутником их семейных завтраков. Одетые в чёрную униформу горничные безмолвно порхали вокруг стола, забирая пустые тарелки и подавая новые блюда, словно за столом сидела большая семья. Их движения были отточены до автоматизма, каждое действие — выверено и безупречно.

— Видела вчерашнее заявление этой... как её? — пренебрежительно начала Вивьен, сверкая белоснежной улыбкой. — Актриса с десятью собаками. Осудила нашу новую коллекцию за "жестокость к животным".

Карл фыркнул, словно рассуждение о морали было для него не более чем детской забавой.

— Псевдоактивисты. Не разбираются в материалах и технологиях, а лезут с осуждениями. Она даже не отличит натуральную кожу от биополиуретана.

Вивьен кивнула с презрением, смакуя каплю органического кофе из тонкой фарфоровой чашки.

Карл, как и большинство представителей его бренда, не разделял мнения о том, что человечество должно полностью отказаться от натуральной кожи. Он смотрел на это с позиции логики, а не сиюминутных трендов. Отказ от натуральных материалов не спасёт животных — напротив, он лишь создаст новые экологические и этические проблемы. Искусственная кожа, которую так активно продвигают зоозащитники, производится из нефтехимических соединений, а значит, её массовое распространение неизбежно ведёт к росту загрязнения окружающей среды. Натуральная кожа разлагается в течение десятилетий, а синтетическая — веками. Вдобавок многие не задумываются, что животноводство существует не ради меха и кожи, а ради пищевой промышленности. Если не использовать шкуры, они просто станут отходами, увеличивая и без того колоссальный уровень мировых выбросов. Люди всегда нуждались в натуральных материалах — с древнейших времён и по сей день. Кожа прочна, дышит, формируется по фигуре владельца, что делает её незаменимой для создания качественной и долговечной продукции.

Однако общественность требовала другого. Современные тренды, продвигаемые зоозащитными организациями и крупными инфлюенсерами, вынудили бренд следовать новым правилам. Это был не вопрос морали, а вопрос бизнеса. Компании, не адаптирующиеся к требованиям рынка, быстро теряли клиентов и доход. Карл знал это лучше всех, поэтому, несмотря на личные взгляды, он вынужден был поддерживать иллюзию "осознанного" потребления. Натуральная кожа постепенно исчезала из их коллекций, заменяясь материалами, которые звучали экологично, но в реальности не имели ничего общего с заботой о планете.

Исадора же пропускала весь разговор мимо ушей. Сосредоточившись на своей тарелке, она спокойно поедала тост с авокадо и тонкими ломтиками лосося, игнорируя тонкие намёки матери и отца на неподобающий аппетит.

Карл заметил это и слегка прищурился.

— Кажется, ты снова стала есть слишком много, Исадора, — его голос прозвучал ровно, но холодно.

Она подняла взгляд, и её челюсть чуть напряглась.

— Что?

— Тебе не идёт быть полной, — продолжил он, не отвлекаясь от своего кофе. — Ты ведь уже добилась идеального веса. Стоит придерживаться того, что работает.

Вивьен одобрительно кивнула, явно поддерживая мужа.

Исадора медленно опустила вилку.

— Серьёзно? — её голос стал резким. — Ты опять начинаешь?

Карл поднял бровь, словно его удивило, что она посмела говорить таким тоном.

— Я лишь пытаюсь напомнить тебе о важных вещах. Образ — это валюта, Исадора. Ты знаешь, как общество воспринимает девушек, которые позволяют себе...

— О, хватит! — перебила его она, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты вообще слышишь себя? Вечно твоё "идеальный вес", "идеальный вид". А как насчёт того, чтобы просто дать мне жить и есть, как я хочу?

Вивьен нахмурилась.

— Не нужно так реагировать, дорогая...

— Нет, нужно! — Исадора сжала руки в кулаки. — Ты вообще когда-нибудь задумывался, что всё это "идеально" — это просто твоя больная мания контроля?

Карл медленно поставил чашку на блюдце, глядя на дочь с той же ледяной выдержкой.

— Это не мания, Исадора. Это стандарт. Стандарт, которого мы все придерживаемся.

— Может, ты и придерживаешься, но я больше не буду, — выпалила она, чувствуя, как злость переполняет её. — И знаешь что? Мне плевать, что ты думаешь об этом.

Тишина повисла над столом, как плотное одеяло. Горничные продолжали безмолвно перемещаться, забирая оставшиеся тарелки.

Карл не ответил, лишь отвёл взгляд, давая понять, что разговор окончен.

Исадора сжала зубы, чувствуя одновременно ярость и облегчение. Она знала, что бросила вызов отцу, и это не останется без последствий. Но ей было всё равно.

Исадора тяжело выдохнула и молча отодвинула тарелку от себя. Аппетит исчез, оставив лишь неприятную пустоту в груди. Внешне она держалась с вызовом, как будто всё происходящее было ей безразлично, но внутри всё было иначе. Там завис плотный клубок обиды, холодной и липкой, который она никак не могла развязать.

Тема внешности всегда была её слабым местом — её личной битвой с миром и с собой. Каждый раз, когда кто-то касался этого вопроса, даже родные, особенно родные, в ней просыпалась агрессия. Злость становилась её бронёй, скрывающей боль и уязвимость. Гнев был проще, чем признать себе, что каждое замечание о её теле било в самое сердце, пробуждая старые комплексы и неуверенность.

Так часто бывает, когда человеку кажется, что он не соответствует чьим-то стандартам. Вместо того чтобы открыто признать боль, проще защищаться нападением. Так она и делала — раз за разом, надеясь, что когда-нибудь эта маска силы станет её настоящим лицом. Но пока этого не случилось.

Карл спокойно допил свой кофе и поднялся из-за стола.

— У меня встреча, — бросил он, не удостоив дочь даже взгляда, словно их разговор уже был вычеркнут из его памяти.

Его шаги отдавались по мраморному полу. Через мгновение хлопнула входная дверь, и наступила тишина.

Исадора и Вивьен остались вдвоём за столом. Ни одна из них не произнесла ни слова. Лишь шелест фарфоровых тарелок, которые безмолвные слуги убирали со стола, нарушал эту тишину.

Вивьен аккуратно промокнула уголки губ салфеткой и холодно посмотрела на дочь.

— Поднимайся, — сказала она резко и без эмоций.

Они поднялись одновременно. Вивьен внезапно подошла ближе и с силой отвесила дочери звонкую пощёчину.

— Не смей так разговаривать со своим отцом!

Исадора застыла, чувствуя, как кожа на щеке горит от удара. Вивьен смотрела на неё с холодным, почти презрительным выражением лица, её пальцы всё ещё чуть дрожали от недавнего всплеска эмоций.

На миг комок в горле Исадоры стал таким плотным, что ей было трудно дышать. Но она снова надела свою привычную маску.

Вивьен сжала кулаки, чувствуя, как внутри её поднимается новая волна гнева. Она привыкла к контролю, к власти над ситуацией, но сейчас её дочь выходила из-под этого контроля, и это приводило её в ярость.

— Имей уважение к своему отцу! — повысила голос Вивьен, её обычно ровный и холодный тон превратился в резкий крик. — Следи за своим длинным языком, Исадора!

— А вы следите за тем, что говорите мне! — Исадора повысила голос, её глаза вспыхнули огнём, который мать никогда раньше не видела.

Вивьен остолбенела, но Исадора уже не могла остановиться. Всё, что копилось годами, вырвалось наружу с неистовой силой.

— Я устала молчать! — её голос дрожал, но с каждым словом становился увереннее. — Всю жизнь вы с отцом мучили меня! Заставляли ненавидеть себя! Сравнивали меня с моделями на подиумах, которые ходят в ваших проклятых шмотках! — её голос сорвался, но она не остановилась. — Вы хотели, чтобы я была как они, но я никогда не хотела быть похожей на них! На девок, что бросаются в отцовскую постель, лишь бы открыть его показ!

Вивьен открыла рот, чтобы что-то сказать, но Исадора не дала ей такой возможности.

— Знаешь, что мне было нужно? — её глаза заблестели от слёз, но голос оставался твёрдым. — Не признание общества. Не громкие заголовки о «красавице-дочери Град». Мне нужна была ваша любовь. Ваше признание. А вместо этого — стыд. Вы стыдились меня, своего собственного ребёнка!

Вивьен стиснула зубы, но не перебила.

— И даже сейчас! — Исадора вскинула руки, как будто показывая, что больше не знает, что делать. — Когда я дала вам то, чего вы хотели! Когда я сделала и делаю всё, чтобы вы перестали стыдиться меня, вы всё равно недовольны!

Она перевела дыхание, глядя на мать, которая молчала, ошеломлённая её словами.

Внезапно на пороге помещения появилась Октавия, которая выглядела так, словно понимала, что оказалась в доме подруги в самый неподходящий момент. Её взгляд метался между Исадорой и Вивьен, а в воздухе всё ещё витало напряжение, словно гроза только что миновала.

— Доброе утро, Миссис Град, — осторожно поздоровалась Октавия, стараясь держаться спокойно, хоть внутри всё сжималось от неловкости. — Возможно, я зашла не вовремя. Могу зайти позже...

Вивьен натянула на лицо любезную маску, мгновенно сменив гнев на тщательно отрепетированную вежливость.

— О, что ты! — воскликнула она с натянутой улыбкой, стараясь придать голосу мягкость. — Всё в порядке, у нас с Исадорой просто небольшое недоразумение. Я и сама не узнаю свою дочь в последнее время, — её голос звучал с подчеркнутой легкостью, но в глазах всё ещё плескалась горечь недавнего конфликта.

Исадора, отойдя от матери, с ледяным выражением лица прошагала к Октавии и резко заявила:

— Ты как раз вовремя, — её голос звучал сухо, без привычной мягкости и звонкости.

Октавия прищурилась, поражённая таким тоном подруги, который она никогда раньше не слышала. Исадора прошла мимо неё и кивнула головой в сторону коридора:

— Пойдём.

Октавия чуть замешкалась, но всё же пошла за ней. Её терзало чувство, что сейчас Исадора была совершенно не похожа на себя. В её движениях и голосе ощущалась агрессия, кипящая где-то глубоко внутри. То, что ещё мгновение назад звучало в столовой между ней и матерью, не могло не оставить след.

Октавия огляделась, когда они вошли в комнату Исадоры. Просторное помещение, больше напоминающее роскошный гостиничный люкс, сияло в красно-синих тонах с золотыми акцентами. Массивные шторы с изысканным узором струились вдоль высоких окон, пропуская лишь мягкий рассеянный свет. Гладкие лакированные поверхности мебели отражали блеск хрустальной люстры, а по стенам аккуратно висели дорогие картины, которые, вероятно, подбирал профессиональный декоратор.

У стены стоял величественный косметический столик с подсветкой и зеркалом в позолоченной раме. Исадора подошла к нему и стала невозмутимо перебирать свои идеально выстроенные ряды косметики, парфюмов и драгоценностей.

Октавия с тяжелым вздохом опустилась на широкую кровать, устланную дорогим покрывалом с замысловатым узором. Её плечи поникли, лицо было изможденным. Все эмоции последних дней — страх, беспомощность и обида — смешались в тугой комок, который она уже не могла сдерживать.

— Это просто невыносимо, — выпалила она с напряжением в голосе. — Сначала тётя, которая красиво завернула отказ в любезность, и кинула не особо мной доверительное обещание. Потом дедушка с его бесконечными просьбами не вмешиваться. А я ведь сойду с ума, если ничего не сделаю для Финна, если просто оставлю его там, в этом чертовом аду.

Исадора, казалось, слышала её, но была погружена в свои мысли. Её тонкие пальцы перебирали флаконы с духами и кисточки для макияжа. Время от времени она хмурила брови, особенно когда Октавия упоминала Финна, но на лице её читалась раздражённая отстранённость.

— Я не знаю, что мне делать, Изи, — почти взмолилась Октавия, поворачиваясь к подруге. — Я правда больше не могу так.

Исадора продолжала рассеянно сортировать косметику. Её голос прозвучал холодно и бесстрастно:

— Если ты думаешь, что я могу просто дать тебе деньги, то, боюсь, восемьдесят миллионов я не найду без вмешательства отца. Конечно, я могу помочь тебя, миллионом, может двумя, но точно не больше.

Она говорила так, будто обсуждала погоду, не отрывая взгляда от своего столика. Октавия почувствовала, как её сердце сжалось ещё сильнее. Исадора словно находилась в другой реальности, где проблемы её подруги казались чем-то далёким и незначительным.

Октавия нахмурилась, смотря на спину Исадоры. Она не могла подобрать правильных слов. Это была не её подруга — не та Изи, которую она знала, чья поддержка всегда казалась непоколебимой. Обида от её холодного безразличия росла, как снежный ком, превращаясь во что-то жгучее.

— Что с тобой? — спросила она тихо, но с явным напряжением.

— Всё в порядке, — отозвалась Исадора ровным голосом, даже не обернувшись, продолжая сортировать помады и флаконы духов на своём столике.

Этот ответ стал последней каплей. Октавия резко поднялась с кровати, её руки слегка дрожали.

— В порядке?! — вспылила она. — Я только что рассказала тебе о том, что мучает меня и доводит до отчаяния! О том, что мы с Финном на грани конца, что его ждёт жизнь, о которой лучше и не думать! А всё, что ты сказала, это про деньги?

Исадора замерла на мгновение, затем медленно подняла взгляд на отражение Октавии в зеркале. Её глаза были холодными и напряжёнными.

— А что ты хотела услышать? — спросила она, всё ещё пытаясь сохранять спокойствие, но в её голосе уже проскальзывала едва сдерживаемая злость.

— Я не знаю! Но точно не это, — Октавия сделала шаг вперёд, её голос дрожал. — Ты ведь моя единственная подруга, Изи. Какого хрена?!

Эти слова стали спусковым крючком. Исадора резко повернулась на стуле, её лицо пылало от раздражения.

— Единственная подруга? — выпалила она. — О, серьезно? Я больше не могу это слушать. То, что у тебя нет будущего с Финном было понятно с самого начала, и не моя вина, что ты такая мазохистка! Финн, Финн, Финн! Вот уже почти десять лет этот Финн не покидает твоих уст. Оставь меня уже в покое с этим чёртовым Финном Кроуфордом!

Октавия застыла, потрясённая её словами.

— Изи, ты сошла с ума? — спросила она тихо, чувствуя, как её обида смешивается с тревогой за подругу.

Но Исадора уже потеряла контроль.

— Сошла с ума? Да, блять, сошла! — закричала она. — Я уже с ума схожу с тобой и твоими вечными драмами! То Чезаре, то Финн! Ты только и делаешь, что рассказываешь о своих мужчинах и их проблемах! А меня то кто выслушает? Ты слышала мою мать? Неужели ты думаешь, что у меня всё идеально? Неужели ты не хочешь видеть дальше собственного носа?

— Из... — попыталась вставить Октавия, но Исадора перебила её:

— Нет, послушай меня! Не у тебя одной есть чувства и эмоции! И не тебе одной нужна поддержка! Ты хоть раз спросила меня, как я вообще живу? Что происходит со мной? Или всё время только Финн и ты?

Октавия была ошеломлена её вспышкой. Впервые за долгое время она поняла, что совершенно не замечала того, что происходило внутри Исадоры.

Октавия сделала глубокий вдох, с трудом удерживая себя от новой вспышки гнева. Её голос стал спокойнее, но всё ещё дрожал от напряжения.

— Знаю, что тебе тоже может быть нелегко, Изи, — сказала она мягче. — И я готова помочь и выслушать тебя когда угодно. Но ты могла сразу говорить обо всём, а не выливать всю эту гниль на меня за раз. Особенно сейчас, когда я буквально утопаю в этом мусоре. Ты ведь знаешь, что у меня нет ни сил, ни возможностей заняться ещё и твоими проблемами.

Исадора скрестила руки на груди и прищурилась. Её лицо стало маской холодной гордости.

— Я и не прошу ни твоей поддержки, ни помощи, — её голос прозвучал жестко. — В отличие от тебя, я в силах справляться со всем сама.

— Правда? — Октавия подняла бровь с сарказмом. — Ну так справляйся. Только, может быть, попробуешь не срывать своё дерьмо на мне?

Исадора не ответила сразу, но её глаза сверкнули от ярости.

— И ещё, — продолжила Октавия, горько усмехнувшись, — если ты настолько самодостаточна, тогда почему тебе всё равно приходится напоминать мне, что ты устала?

— Я больше не хочу слышать ни о Финне, ни о Джоне, ни о Ким, — резко оборвала её Исадора, не сдерживаясь больше. — Вообще ни о ком! И тебя слышать не хочу.

Октавия замерла, смотря на подругу с выражением жалости и одновременно разочарования.

— Когда ты успела стать такой эгоисткой, Изи?

Эти слова ударили Исадору, но она не подала виду. Октавия, резко вскинув подбородок, начала собирать свои вещи с кровати, её движения были резкими, дергаными.

— Знаешь что? — продолжила Исадора, почти крича ей вслед. — Это ты настоящая эгоистка. Ты всегда была эгоисткой, Октавия. Думаешь только о себе!

Октавия уже торопливо спускалась по лестнице дома, но слова Исадоры догнали её:

— Катись ты к чёрту, Октавия Вуд! Идите вы все к чёрту!

Звук захлопнувшейся двери ударил в воздух, оставляя лишь тишину и эхо боли, которое обе девушки чувствовали, но не могли выразить иначе.

Захлопнув дверь, Исадора осталась одна в оглушающей тишине. Дыхание сбивалось от гнева и обиды. Она стояла неподвижно, пока ярость не нахлынула с новой силой. Внезапным движением она схватила край своего косметического столика и с силой перевернула его. Стеклянные баночки с кремами и духами разлетелись по полу, разноцветные пятна косметики растеклись, словно кровавые следы её собственной боли.

Слёзы катились по её щекам, превращая гнев в невыносимую печаль. Исадора взглянула в зеркало, где теперь отражалось её заплаканное лицо среди хаоса разбросанных вещей. Взгляд невольно опустился на открытую от короткой майки талию. Её пальцы сами собой обхватили живот, сжимая кожу, которая казалась ей чужой и отвратительной.

"Жир," пронеслось в голове. Её руки поднялись выше и надавили на плечи и верхнюю часть рук, будто пытаясь нащупать несовершенства, которые она презирала. От этого слёзы покатились ещё сильнее, боль нанесенная ей подругой теперь казалась ничем.

"Никогда недостаточно хороша," повторяло её сознание, словно заклинание.

Телефон завибрировал на полу, отвлекая её от самоуничтожения. Исадора наклонилась и подняла его дрожащими пальцами. На экране всплыло сообщение от Лидии:

Исадора открыла вложенные фотографии. Они были сделаны скрытно, в тёмное время суток, но она мгновенно узнала на снимках Каэлана и Анну. В одном из кадров Каэлан стоял слишком близко к Анне, наклонившись к ней так, словно говорил что-то важное. Анна улыбалась, её стройная фигура чётко вырисовывалась даже в тусклом освещении.

Исадора задержала взгляд на лице Анны.

"Красивая, стройная, как модель," промелькнуло у неё в голове. Губы её сжались, а слёзы хлынули с новой силой.

Вспышка ярости захлестнула её окончательно. С резким движением Исадора швырнула телефон в стену. Он ударился и глухо упал на пол. Но этого было мало. Она схватила с пола крупное бриллиантовое украшение и метнула его в зеркало.

Раздался звон разбивающегося стекла. Осколки осыпались дождём, рассыпаясь по полу. Исадора смотрела на исковерканное отражение — на себя, разорванную на тысячи кусков, каждое из которых причиняло боль.

Звон разбитого зеркала всё ещё звенел в ушах Исадоры, когда её взгляд упал на искажённое отражение. Осколки, рассыпавшиеся по полу, словно символизировали её собственное состояние — разрозненные части личности, которые никак не удавалось собрать воедино.

Преданность. Это слово вертелось у неё в голове, словно она чувствовала себя преданной Каэланом, и от этой мысли становилось ещё тяжелее. Она понимала, что такое преданность, но не так, как её понимали другие. Финн, Октавия, Каэлан — каждый из них знал эту привязанность с рождения. Их верность не была безграничной, но она всегда имела один непоколебимый центр — семью.

Преданность крови — это то, что невозможно подделать. Октавия могла любить Исадору до мозга костей, верить ей, но эта верность всегда уступала той связи, что связывала её с братом. Октавия могла держать самые сокровенные секреты Исадоры, но никогда не предала бы Каэлана. Никогда не рассказала бы чужому человеку, даже лучшей подруге, то, что её брат не захотел бы открывать миру. Эта связь была невидима, но чертовски осязаема, когда это требовалось.

Финн, несмотря на всю страсть, которую он испытывал к Октавии, несмотря на то, как его глаза светились при её присутствии, всё равно всегда пойдёт на всё ради Андреа. Если бы перед ним встал выбор между Октавией и Андреа, сама Октавия безошибочно понимала, кого он выберет.

А Каэлан? Казалось, что его влечение к Анне граничило с безумием, будто он готов был бросить мир к её ногам. Но даже в этом пылу страсти Исадора знала — маловероятно, что он променяет семью на неё. Семья для него всегда будет стоять выше всего.

Если Андреа и не всегда отвечал взаимной преданностью Финну, то Каэлан и Октавия, казалось, получили её с молоком матери. Это было у них в крови, передавалось из поколения в поколение, как древняя печать рода. В мире, где каждый второй улыбался тебе с ножом за спиной, только семья оставалась тем, кто не предаст и не навредит.

Но не у Исадоры. У неё не было братьев или сестёр. Не было матери, которая бы любила её или научила стойкости, как у Октавии. Не было отца, который хоть изредка понимал бы её, как Мариус понимал Каэлана, пусть и был далеко не идеальным родителем.

Исадора воспитывала себя сама. Искала друзей сама. И сама научилась понимать, что значит верность. Настоящая верность, неподдельная дружба, не связанная кровными узами. Она сама прошла этот путь, когда никто не учил её этому.

Она не делилась на «своих» и «чужих». В этом её мир отличался от мира остальных. Она была слишком большой для стандартных рамок — её чувствительность и искренность часто раздражали людей. В ней не было той холодной прагматичности, которая обычно характеризовала представителей высшего общества.

Но её честность была настоящей. Искренней. Это не значило, что она была наивной или глупой, как могли бы подумать поверхностные наблюдатели. Наоборот. Те, кто знал её по-настоящему — как Октавия или Каэлан, — понимали, что эта честность и есть её главная сила.

Да, её можно было недолюбливать. Её сложно было понять. Но она никогда не притворялась.

Это и делало её особенной. Это и делало её опасной для тех, кто привык выдавать себя за совершенно других людей. И именно эта её неподдельность сейчас билась осколками в зеркале перед ней.

С тех пор как Исадора подкупила помощницу Каэлана и начала шпионить за ним, её будто подменили. Она уже не была той девочкой, которая сдержанно наблюдала за чужими жизнями со стороны, не позволяя себе выходить за рамки. Теперь её захватила навязчивая потребность знать всё — каждое его движение, каждый взгляд, каждую встречу.

С того момента, как она похудела, Исадора свято верила, что её давняя и далёкая мечта о связи с таким, как Каэлан, стала куда реальнее. Она видела перемену. Он взглянул на неё иначе — не как на навязчивую подругу своей сестры, а как на девушку. Настоящую.

Но сейчас, когда Каэлан завёл себя в сети Анны, внутри Исадоры пробудилось что-то новое и пугающее. Она чувствовала, как презирает её, хотя не хотела этого признавать даже самой себе. Чувствовала, как сравнивает себя с ней, и не понимала, как Каэлан мог взглянуть на такую, как Анна.

Без денег, без имени, без статуса.

Эти мысли едва не разрывали Исадору изнутри. Каждый раз, когда она ловила себя на подобном рассуждении, в глубине души ненавидела себя за это. За то, что стала судить человека по толщине кошелька или фасаду дома. Это было не похоже на неё — прежнюю, настоящую Исадору.

Но раздражение от этой ненависти лишь становилось сильнее.

«Быть может, эта Анна хороший человек. Может, она не смотрит на людей так, как сейчас смотрю я на нее», — мелькнула мысль, которая заставила Исадору застыть.

И в этом заключалась её горькая правда. Анна могла быть выше всех этих мелочных суждений. Но Исадора уже не могла избавиться от них. Она попала в ловушку, которую сама себе и создала.

Каждая мысль об Анне и Каэлане терзала Исадору до изнеможения. Она знала его, как саму себя — он не тот, кто станет рисковать всем ради девушки, которая ничего для него не значит. Она знала, что проблема была глубже, чем одна девушка или один мужчина. Но отрицать не было смысла — он был одной из крупнейших причин. Один взгляд Каэлана, его насмешливая улыбка, невольно подмеченные предпочтения заставляли её всё сильнее загонять себя в тюрьму, созданный собственным телом и разумом.

Как и многие девушки, Исадора истощала себя голодом и спортом. Каждый день начинался с бесконечных тренировок, которые поглощали её время и силы. Утром — пробежка до головокружения, вечером — зал, где её тело кричало от боли. Но боль была сладкой, потому что означала одно: она шла к своей цели.

Еда стала врагом, с которым нужно было бороться. Каждый приём пищи завершался двумя пальцами во рту или горстью слабительных таблеток. Она чувствовала опустошение, но это опустошение приносило странное, извращённое удовлетворение. Когда желудок был пуст, когда тело становилось легче, мир казался чуть более управляемым.

На вечеринках Исадора видела Каэлана в окружении худощавых девушек. Их тела были совершенными, гладкими и безупречными, как обложки журналов. Он смеялся с ними, легко обнимая их за тонкие талии. А Исадора всегда сидела в стороне, пусть и в самом дорогом и модном купальнике. Но этот купальник всегда был скрыт под парео — обязательной маской, которая прикрывала её недостатки.

Она ненавидела себя. Ненавидела каждую складку на теле, каждый лишний грамм, который казался ей неподъемной тяжестью. Её тело стало тюрьмой, а сознание — палачом.

Исадора даже не подозревала, насколько сильно разрушает себя. Ограничение калорий и насильственное избавление от пищи нарушали баланс гормонов в её организме. Метаболизм замедлялся, заставляя тело запасать каждый лишний грамм жира в панике. Уровень кортизола, гормона стресса, зашкаливал, вызывая бессонницу и постоянное напряжение.

Но физическая боль была ничем по сравнению с душевной. Девушки, истощающие себя диетами и жестоким спортом ради одобрения общества или мужчины, зачастую страдают от внутреннего конфликта между желанием быть любимыми и невозможностью принять себя.

Этот конфликт разрывал Исадору. Она стремилась быть сильной и независимой, но в глубине души мечтала, чтобы Каэлан взглянул на неё так же, как на Анну — или хотя бы так, как на любую девушку, к которой испытывал плотское желание. Желание контроля над телом было всего лишь маской. Настоящая потребность — контроль над собственной жизнью.

Но душевная боль оставалась самой острой. Каждый раз, когда она видела своё отражение в зеркале, её взгляд невольно цеплялся за "недостатки". Её ненависть к себе росла. Она задавалась вопросом: если она станет ещё легче, ещё худее, станет ли мир мягче?

За слоями тщательно нанесённой косметики скрывались уставшие круглые глаза с тёмными синяками под ними. Их невозможно было полностью замаскировать даже дорогими косметическими средствами. Взгляд Исадоры был всё таким же ярким и живым, но за этой яркостью пряталась тень усталости и пустоты. Лёгкость её движений, к которой все вокруг привыкли, стала ещё более невесомой — будто она могла раствориться в воздухе, стоит только подуть чуть сильнее.

Если бы кто-то захотел, если бы прислушался достаточно внимательно, то мог бы расслышать её крик о помощи. Молчаливый, но пронзительный, он звучал в каждом шаге, каждом жесте, каждом вымученном смехе. Её тело и разум медленно разрушались, делились на миллионы невидимых частиц, но никто этого не замечал.

Октавия, которая всегда говорила о том, что их дружба настоящая и крепкая, была слишком занята Финном и всем, что с ним связано. Каждый разговор с подругой сводился к её личным драмам и страхам, где для Исадоры просто не оставалось места.

Родители же Исадоры, владельцы мирового бренда одежды, радовались подобному исходу событий. Они наконец-то видели в своей дочери девушку, достойную стать лицом их наследия. Стройная, красивая, идеально подходящая для подобного дела. О каком разрушении могла идти речь, если результат выглядел таким успешным?

Каэлан, который и раньше не проявлял к ней особого интереса, сейчас был поглощён работой и своими проблемами. Его внимание было где-то далеко, недосягаемо для Исадоры.

Всем было не до неё.

Исадора чувствовала себя невидимой, словно существовала на грани реальности и забвения. Внутри неё росла горечь — от осознания, что её внешние изменения, которыми она пыталась завоевать внимание и одобрение, лишь заставили её почувствовать себя ещё более одинокой.