Вода помнит всё

Туман лежал на воде, как старая простыня на покойнике - плотный, белый, неподвижный. Майор Алексей Туманов стоял на бетонном парапете набережной и смотрел вниз. Вода в Обводном канале была чёрной и маслянистой, даже в июне. В ней никогда ничего не отражалось: ни небо, ни дома, ни лица тех, кто в неё смотрел. Слишком много грязи, слишком много времени, слишком много того, о чём город предпочитал не вспоминать.

Телефон завибрировал в кармане.

- Туманов, - сказал он, не глядя на экран.

- Алексей Сергеевич, труп, - голос капитана Зои Ковальчук был, как всегда, сухим и деловым, но что-то в нём сегодня звенело. - Набережная реки Смоленки, старый причал у моста. Женщина. И... это необычно.

Туманов бросил окурок в урну и пошёл к машине.

- Когда у нас было обычное?

- Вы меня поняли.

Она отключилась. Туманов сел в старый «форд», завёл двигатель и ещё секунду смотрел на неподвижную воду канала. У него было чувство, то самое, профессиональное, въевшееся под кожу за двадцать лет работы в убойном отделе, что это дело станет последним, которое он ведёт. Не потому, что уйдёт на пенсию. Нет. Потому что оно его догонит.

Смоленка в этот час была пуста. Серая лента реки, стиснутая гранитными набережными, уходила к заливу, теряясь в молочной пелене. У старого деревянного причала, полусгнившего и забытого городскими службами, уже стояли две машины: опергруппа и эксперты. Жёлтая лента трепыхалась на ветру.

Зоя ждала его у спуска к воде. В свои тридцать пять она выглядела как студентка-биолог, случайно надевшая полицейскую форму: очки в тонкой оправе, русые волосы собраны в небрежный пучок, на лице выражение человека, который видит больше, чем хочет. Она работала с Тумановым третий год и уже научилась понимать его без слов. Иногда это пугало.

- Сюда, - коротко бросила она и пошла вниз по скользким ступеням.

Тело лежало прямо на досках причала. Женщина, на вид около тридцати, может, чуть больше. Одета в светлое платье, явно дорогое, но сейчас оно промокло насквозь и облепило худое тело, как вторая кожа. Поза неестественно прямая. Руки вытянуты вдоль туловища, ноги вместе, голова слегка повёрнута влево. Она не выглядела так, будто её выбросило течением или затащили волоком. Она лежала так, словно её уложили. Аккуратно, тщательно, почти с любовью.

- Смерть от асфиксии, - сказал эксперт, пожилой мужчина по фамилии Григорьев, не поднимая головы от тела. - Утонула. Но не здесь. И не сегодня.

- Когда? - спросил Туманов.

- Судя по состоянию тканей, около недели назад. Может, десять дней. Вода холодная, консервация хорошая. Точнее скажу после вскрытия.

Туманов присел на корточки. Лицо женщины было спокойным, даже умиротворённым. Никаких следов борьбы, никаких синяков на запястьях, никаких ссадин. Только одна деталь выбивалась - глаза. Они были закрыты, но на веках лежали две старые медные монеты. Потускневшие, позеленевшие от времени, с едва различимым профилем давно почившего императора.

- Это ещё что за античность? - Туманов кивнул на монеты.

- Обычай, - тихо сказала Зоя, стоя за его спиной. - Древние греки клали монеты на глаза покойникам. Плата Харону за переправу через Стикс.

- Я знаю, что это значит, Ковальчук. Я хочу знать, зачем это здесь.

Зоя промолчала.

Туманов выпрямился. В кармане пальто лежал старый блокнот, потрёпанный, с заломами на обложке. Он достал его, перелистнул страницу, исписанную мелким, почти неразборчивым почерком, и замер. В левом верхнем углу, приклеенный кусочком скотча, желтел газетный обрывок. Заметка из «Вечернего Петербурга» за 1998 год. Заголовок: «Загадочное исчезновение студентки консерватории». Чёрно-белое фото: девушка с длинными волосами, улыбающаяся, с виолончелью в руках.

- Леша? - Зоя тронула его за плечо. - Ты чего?

Он резко захлопнул блокнот и сунул его обратно.

- Ничего. Продолжайте работать. Григорьев, мне нужны результаты вскрытия к утру. Ковальчук, пробиваешь личность. Платье, украшения, особые приметы. И подними все нераскрытые исчезновения женщин за последние две недели.

- Уже работаю, - кивнула Зоя, но продолжала смотреть на него с тем самым выражением, которое он ненавидел.

Туманов отвернулся и пошёл вверх по ступеням. Туман начинал рассеиваться, и над Смоленкой медленно проступало петербургское небо: серое, тяжелое, обещающее дождь. Он остановился у парапета, достал сигарету и посмотрел на реку.

Вода молчала.

Она всегда молчала. Но он знал: рано или поздно она отдаст всё, что забрала. И тогда всплывёт то, что он пытался похоронить двадцать пять лет.

Вечером они сидели в кабинете Туманова. Кабинет был маленький, прокуренный, с видом на Лиговку -вечно забитую пробками магистраль, которая гудела даже ночью. На стене висела старая карта города с красными флажками на местах преступлений. Последний флажок он воткнул сегодня утром.

Зоя положила перед ним тонкую папку.

- Ирина Сергеевна Вележева. Тридцать два года. Скрипачка Мариинского театра. Пропала десять дней назад. Заявление подал муж, Вележев Антон Михайлович, совладелец сети ресторанов «Северный ветер».

- Десять дней, - повторил Туманов, глядя на фотографию. С фотографии смотрела та самая женщина, которую он видел сегодня на причале. Только живая: светлые волосы, чуть приподнятые уголки губ, на шее - тонкая золотая цепочка с кулоном в виде скрипичного ключа.

- Кулон на ней был?

- Нет. Сняли. Или сорвали.

- Или забрали, - сказал Туманов, делая пометку в блокноте.

- Что-то ещё? - Зоя присела на край стула, поправила очки и внимательно посмотрела на него. - Леша, что ты скрываешь?

- Я? Ничего.

- У тебя в блокноте заметка. Я видела. Это связано?

Туманов откинулся на спинку стула, прикурил очередную сигарету и долго молчал, глядя в потолок. Потом достал блокнот, раскрыл на нужной странице и положил перед Зоей.

- Читай.

Она пробежала глазами пожелтевший обрывок.

- «Загадочное исчезновение студентки консерватории»... 1998 год... Лена Соколова, двадцать лет... Подожди. Ты думаешь...

- Я ничего не думаю, - резко оборвал он. - Пока. Но сходство есть. Молодая, музыкальная, исчезла бесследно. Тело тогда так и не нашли.

- Но монеты? Тогда были монеты?

- Нет. Никаких монет. Тогда вообще ничего не было: ни следов, ни подозреваемых, ни мотивов. Дело повесили на меня, молодого оперуполномоченного, только-только из академии. Я его провалил. Через месяц списали в висяки.

Зоя перевернула заметку. На обороте были нацарапаны неровные строки - почерк Туманова, но молодой, ещё не устоявшийся.

«Почему она ушла вечером? Кому звонила? Забытый зонт в аудитории. Преподаватель по классу виолончели - некто В. А. Дольев. Странный тип. Допрашивать. Вода. Искать у воды.»

- Ты подозревал преподавателя?

- Я всех тогда подозревал. Дольев - скользкий был мужик. Но алиби у него оказалось железное - был на гастролях в Хельсинки с оркестром, подтверждено документами и кучей свидетелей. А Лена исчезла в Питере. Дело развалилось.

- И ты его помнишь до сих пор.

Туманов потушил сигарету и посмотрел Зое прямо в глаза.

- Я его не помню, Зоя. Я его вижу каждый раз, когда закрываю глаза. Это единственное дело, которое я не раскрыл. И вот теперь, через двадцать пять лет, в реке находят женщину с монетами на глазах, и я должен понять: это совпадение, подражатель или кто-то вернулся?

В кабинете повисла тишина. Где-то далеко зазвонил телефон, хлопнула дверь, по Лиговке, сигналя, пронеслась скорая.

- Есть ещё кое-что, - тихо сказала Зоя, открывая папку. - Ирина Вележева за день до исчезновения получила странное письмо. Муж говорит, она стала сама не своя: нервная, молчаливая. Потом ушла вечером на репетицию и не вернулась.

- Что за письмо?

- Вот тут сложность. Муж говорит, что она его сожгла. Но он успел заметить только одну строчку. Она была написана от руки, на дорогой бумаге.

Зоя достала из папки ещё один лист - распечатку протокола допроса свидетеля. Пальцем указала на строчку в середине страницы.

Туманов прочитал и почувствовал, как холодок пробежал по спине, тот самый, давно забытый холодок охотника, который знает, что дичь рядом.

«Ты играла ту же ноту, что и она. Теперь твоя очередь платить перевозчику».

- Что за нота? - спросил он хрипло.

- Муж не знает. Сказал, Ирина перед уходом достала старую партитуру, которую никогда не играла. Что-то из репертуара двадцатипятилетней давности.

- Какую именно?

Зоя поджала губы.

- Вот это самое интересное. Это была пьеса, написанная для неё. Единственный экземпляр. Автор - некто Вадим Алексеевич Дольев, бывший преподаватель консерватории. В 1998 году пропала его студентка, некая Лена Соколова. Дело так и не раскрыли. А сам Дольев два года назад умер.

Туманов встал из-за стола, подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался влажный ветер, пахнущий бензином и близкой грозой. Он смотрел на город, на его серые дворы-колодцы, на чёрные провалы парадных, на свинцовую полосу реки вдалеке, и чувствовал, как прошлое поднимается оттуда, из глубины, как та самая мёртвая вода, о которой говорят, что она помнит всё.

- Значит, так, - сказал он, не оборачиваясь. - Завтра с утра поднимаешь все материалы по делу Соколовой. Если Дольев мёртв, значит, мы имеем дело либо с учеником, либо с кем-то, кто знал их обеих. Проверяем круг общения Вележевой, особенно музыкантов, особенно тех, кто пересекался с консерваторией в девяностые.

- А ты?

Туманов обернулся. Лицо его было твёрдым, как гранит набережной, но в глазах горел тот самый огонь, который Зоя видела только раз: когда он шёл на задержание серийника три года назад.

- А я навещу кое-кого, кто должен был умереть, но, похоже, передумал.

Он надел пальто, взял со стола пачку сигарет и пошёл к двери. Уже на пороге обернулся:

- Ковальчук.

- Да?

- Та монета, что лежала на правом глазу... проверь, не из коллекции ли она. Дольев, насколько я помню, был нумизматом.

Дверь закрылась. Зоя осталась одна в прокуренном кабинете, глядя на старую карту города, на красные флажки, на заметку двадцатипятилетней давности, и чувствовала, как туман снаружи медленно просачивается сквозь стены.