Глава 4

Джеймс

Я сижу у окна в полутемной углу старой кофейни и жду свой заказ. Козырек кепки низко надвинут на лоб, медицинская маска закрывает лицо.

На барной стойке гудит телевизор. По нему идет спортивная программа: два комментатора обсуждают прошедшие старты. Их голоса то тонут в шипении кофемашины, то прорываются сквозь него, становясь отчетливее.

— ...особенно после заявлений Оуэна Хейга, победителя на серии профессиональных заплывов в Вестомонде на дистанции 400 м, — говорит один.

— Хейг всегда отличался резкостью и любовью волновать своими высказываниями всех представителей спортивного плавания, что неудивительно, — подхватывает второй. — Но этим он и интересен. Все говорят о нем, пишут в газетах и на различных форумах.

— Но не забывай, что больше всех он замешан в скандалах. Впрочем, это не пугает спонсоров. Короткие видео разлетаются в Интернете, тем самым привлекая к спортивному плаванию больше внимания.

— Но где же все-таки его главный соперник, сокомандник, Джеймс Форд? Его агент, Никсон Вуд, не комментирует данную ситуацию. Федерация молчит. В Интернете уже множество слухов. Люди начинают верить даже в самый нелепый бред. Представляешь, Тревор, кто-то предположил, что Форда... похители фанаты Хейга!

— Ты прикалываешься, Зак! Не может быть!

Официант — парень лет восемнадцати — подходит ко мне, ставит на столик чашку и хмыкает, не отрывая взгляда от экрана:

— Заказ 59. Капучино со льдом.

— Шутка, которая стала мемом: отфотошопленная картинка с Хейгом в роли злодея и надписью «Я же говорил — я здесь один» разлетелась моментально. Но есть и те, кто всерьез пишет: «А вдруг эта акция устрашения?», — доносится из телевизора.

— Можно салфетку? — Рядом со мной останавливается пожилая женщина и бросает на меня взгляд. Потом смотрит на мой напиток. — Простуда и лед — вещи несовместимые. Сынок, лучше возьми что-нибудь горячее.

Я откашливаюсь, поправляя маску на лице.

— По-моему, наиболее реальными причинами пропуска соревнований является либо обострение старой травмы, либо конфликт с Федерацией, — продолжает первый комментатор. — Если рассматривать первый случай... Не думаю, что профессор Ааррон Форд, известный хирург по спортивным травмам, допустит возможность осложнения травмы. Скорее всего, Джеймс — один из наименее травмированных спортсменов в стране... А вот конфликт с Федерацией, а точнее с главным тренером сборной Майером, которого назначили неожиданно в середине прошлого сезона, кажется наиболее вероятным.

— Да, тандем Форда и бывшего главного тренера сборной Прайса был впечатляющим, — вступает второй. — Вот, смотря на их дуэт, можно точно сказать: судьбой предназначено! Прям видно было, что они чувствуют друг друга. Под его руководством были выиграны самые главные старты в карьере. Прайс когда-то в свое время тренировал Ричи Грея. Это был самый великий дуэт в истории спортивного плавания. Однако с Прайсом у Форда не сложилось.

— Оказалось, что у Майера больше общего с Хейгом. Поэтому фанаты Форда ополчилось против Оуэна. Фаворит в сборной поменялся...

Я киваю официанту, бросаю на стол пару купюр и толкаю от себя стеклянную дверь.

Глубокий вдох. В воздухе осели выхлопные газы от проезжающих мимо машин, которые то и дело сигналили.

Над головой пролетает воздушный шар — ярко-красный, словно капля краски на сером небе. Я поворачиваю за угол здания. Впереди плачет ребенок: он указывает на улетающий шар, который, поддаваясь воздушному потоку, поднимается все выше. Родители пытаются его успокоить, обещая купить новый. Но малышу нужен именно тот — он почти растворился в путанице проводов и сероватых облаков.

Тихое ругательство срывается с моих губ, когда носком кроссовка я натыкаюсь на непонятно откуда взявшийся камень и спотыкаюсь. Из рук выпадает стакан с кофе — темная лужица растекается по асфальту, впитываясь в трещины.

Я замираю на секунду, глядя на эту лужу. К черту все.

Поднимаю взгляд. Ребенок все еще всхлипывает, но уже берет за руку мать, которая шепчет ему что-то утешительное. Отец поднимает с земли пустую нитку, оставшуюся от шара, и протягивает малышу. Тот неуверенно улыбается.

Глубоко вздыхаю, отряхиваю брюки. Выбрасываю стакан и иду дальше. В кармане вибрирует телефон — экран высвечивает «Папа». Я медлю, глядя, как последний отблеск красного исчезает за крышами домов.

— Да?

На другом конце слышится шорох.

— Джеймс, я у твоей квартиры. Ты где?

Я прикрываю на секунду глаза, делаю глубокий вдох и отвечаю ровным, спокойным голосом:

— Вышел за кофе.

— И надолго ты вышел за кофе? — не отстает от меня отец.

Я замедляю шаг, но не останавливаюсь. Собираюсь провести рукой по волосам, но на голове кепка — рука замирает в воздухе, затем плавно опускается вдоль тела.

Слишком долго обдумываю слова, что отец не выдерживает:

— Целую неделю меня не было, и какой неожиданностью было услышать новость от других людей, а не от тебя! К тому же ты не отвечал на мои звонки, и вдруг сегодня соизволил на связь.

— Мне нужно было побыть одному, — отвечаю я сдержанно.

— Джеймс, — перебивает отец, — возвращайся домой. Поговорим и обсудим ситуацию.

Я осматриваю дорогу, прежде чем ее перейти. Поднимается ветер, и я невольно съеживаюсь, плотно запахивая куртку.

— Мне честно не хочется ничего обсуждать. И так вроде понятно, что случилось, — я усмехаюсь. — Тебя даже упомянули в программе сегодня.

— Джеймс, — твердо произносит он.

Я останавливаюсь на мгновение, смотрю прямо перед собой и отвечаю холодно, но без агрессии:

— Что ты хочешь услышать, отец?

— Все. Абсолютно всю правду, которую не услышишь и не прочитаешь нигде.

— По телефону нельзя это сделать? — предпринимаю последнюю попытку избежать разговора. — Пап, у меня действительно нет желания продолжать этот разговор сейчас.

— У меня вечером еще лекция в университете, — его голос звучит жестче. — Возвращайся домой. Нам нужно поговорить лицом к лицу.Пауза. Я сжимаю телефон в руке, чувствуя, как подступает раздражение.

Он сбрасывает звонок.

— Только этого еще мне не хватало, — шепчу я себе под нос.

Тянусь рукой к кепке, чтобы снять ее, но вовремя себя отдергиваю Оглядываюсь по сторонам — никто не обращает на меня внимания. Вдыхаю прохладный воздух, пытаясь успокоиться. Нужно решить, что делать дальше.

Почти всю прошедшую неделю я провел в полном одиночестве: выключил сотовый, заказал еду и алкоголь — устроил настоящий пир, хоть и не по радостному поводу. Впервые за долгое время, что посвятил профессиональному спорту, позволил себе такую роскошь.

Сегодня, когда стало невыносимо смотреть на стены, я вышел подышать и свежим воздухом — прийти в себя и набраться сил, чтобы продолжить собирать чемоданы. Они назойливо стояли посреди квартиры, и я уже раз сорок точно спотыкался о них. Но я их специально не убирал — они напоминанием: у несдержанных эмоций есть последствия.

Раздраженно пинаю камень, попавшийся на дороге. Слежу, как он ударяется о мусорку и отскакивает в сторону. Раздражение и злость кипят во мне, не находя выхода. Боясь выплеснуть эти эмоции на отца — он этого точно не заслуживает, — я стараюсь сосредоточиться на чем-то другом.

По дороге пытаюсь сфокусироваться на окружающем: на вывесках бутиков и людях с пакетами, выходящих из магазинов; на бездомных котах, встречающихся чуть ли не на каждом шагу; на номерах проезжающих машин. На всем, что отличалось от того, что ждало меня дома.

Через десять минут я оказываюсь рядом с многоэтажным жилым домом, первые этажи которого отданы под аренду помещений. Улицы наполнена разноцветными автомобилями; водители будто нарочно каждую жмут на сигнал. На дорогах шумно, хаотично.

Светофор загорается зеленым, я перехожу на противоположную улицу, поворачиваю налево к воротам, но прохожу мимо и направляюсь к черному входу. Спустя мгновение уже захожу в вестибюль и жду лифт.

Мотаю головой из стороны в сторону, осознавая, что скоро оставлю эту квартиру, этот город, свою прежнюю жизнь. Признаю: я, возможно, слишком драматично воспринимаю то, что ждет меня в ближайшее время. Резкая смена деятельности, возвращение в родной город — все это давит, сковывает. Но, может, именно это и нужно, чтобы наконец начать жить по-настоящему?

В салоне лифта легче не становится. Откидываюсь спиной на холодную стальную стену кабинки и встречаюсь с хмурым выражением собственного лица в отражении зеркала.

Я должен был быть к этому готовым еще с тех первых дней, когда оказался в одной группе с Оуэном Хейгом. Эта заноза в заднице, из-за которой я теперь сам в заднице...

Кто же знал, что тот первый день встречи с новыми друзьями в секции плавания, среди которых будет этот тип, испортит мне жизнь на неопределенный срок, если не навсегда...Звук, оповещающий о прибытии на нужный этаж, выводит меня из мыслей и заставляет повернуться к дверям, за которыми меня уже ждёт отец.

Мужчина в футболке-поло и темно-синих брюках поднимает голову, когда механический голос повторяет номер этажа — того самого, где из двух квартир находится моя. Пока я иду в его сторону, отец пристально смотрит на меня, ожидая, что я первым начну разговор. Ха, не на того напал.

Я молчу, проходя мимо него и вытаскивая ключи из передних карманов шорт. Вставляю ключ в скважину и начинаю тянуть время, медленнее обычного поворачивая его в замке. Отец не выдерживает, фыркает и плечом толкает меня в сторону, занимая мое место и наконец открывая дверь. Ничего не говоря, он входит в квартиру и, сняв обувь, направляется вглубь помещения тяжелыми шагами. Я усмехаюсь и следую за ним. Смешно видеть, как ему не терпится узнать все новости, о которых он до последнего не имел ни малейшего понятия.

Бросаю ключи на тумбу перед зеркалом — они звонко ударяются о поверхность. Шагаю в сторону гостиной, где отец уже устроился на длинном диване, занимающем почти все пространство комнаты. Напротив на стене висит телевизор, под ним, ближе к полу, установлена полка с неаккуратно расставленными книгами. Комната просторная, наполненная естественным светом из окон, но отцу явно этого недостаточно: он просит меня включить лампы. Я выполняю просьбу, проходя мимо выключателя.

Огибая островок кухни, соединенной с гостиной, я наливаю себе и отцу стакан воды.

— Не успел прибраться, — бросаю я, когда он оглядывает комнату. На кофейном столике валяются бумажные пакеты; пара бутылок стоит сиротливо у чемодана.

Он возвращает внимание ко мне. Взгляд цепкий, сканирующий — как у настоящего врача, кем он и является.

— Похоже, утопал в проблемах?

— Верно, профессор Форд. — Щелкаю пальцами и подхожу к холодильнику. Открываю его и долго, нарочито внимательно осматриваю содержимое, лишь бы не смотреть ему в глаза. — Что будешь? Ты же у меня в гостях, — через плечо смотрю на него с натянутой улыбкой. — Негазированная вода, сливочное масло, яблоки... О, — я тянусь внутрь, — вчерашняя доставка лазаньи. Сам я очень голоден.

Закрываю холодильник и ставлю упаковку с лазаньей на островок.

— Ты голоден?

Отец молчит. Наблюдает. Я чувствую этот взгляд кожей — он будто просвечивает меня насквозь.

— Приму твой ответ за «нет», потому что на двоих этого, — я приподнимаю тарелку, — будет мало. А делиться я сегодня не намерен.

— Честно скажи, ты пьян? — Мужчина скрещивает руки на груди. Голос ровный, но в нем прорезается сталь.

На моем лице расцветает кривая усмешка.

— Совсем чуть-чуть, — подмигиваю я и включаю микроволновую печь. — Теперь можно спокойно не соблюдать режим.

— Это еще почему? Тебя на сколько отстранили? — его голос становится жестче.

Я замираю на мгновение. В висках стучит. Потом небрежно пожимаю плечами, стараяясь, чтобы движение выглядело расслабленным.

— Ты когда вернулся? В Лос-Анджелесе, наверное, жарко. Не то, что тут.

— Джеймс, ты издеваешься надо мной, что ли? — Отец делает шаг вперед. — По телефону ты особо со мной разговаривать не хотел, а сейчас болтлив до невозможности. Не переводи тему. Сейчас мы говорим о тебе. И о твоем отстранении.

— Да, грустно звучит, — киваю я и расплываюсь от улыбки — слишком широкой, неестественной. — Прикинь, еще я и кофе разлил. С чем, интересно, мне еще не повезет?

Отец подходит к островку и садится на барный стул, прямо напротив меня. Пальцами что-то вводит в телефоне, потом разворачивает экран в мою сторону. Вчерашняя статья Дэниэль Айрон.

Он обратно поворачивает экран к себе и зачитывает:

— «Неожиданно его вычеркивают из списков спортсменов, которые были заявлены на этот старт. Ни Федерация, ни главный тренер не поделились причиной такого действия. Неужели это не сподвигло на некоторые волнения внутри команды?». — Он поднимает глаза. — Хоть как-нибудь прокомментируешь? Или мне позвонить Никсону?

Я вздыхаю и отвечаю:

— В прошлый понедельник была дисциплинарная комиссия.

Именно с того дня у меня и началась вечеринка в одиночестве в квартире с жирной едой и пивом.

— Меня отстранили до конца сезона.

— Так, — папа пытается переварить информацию, — что на этот раз ты устроил?

— Почему сразу я?

— Не меня же отстранили. Джеймс, давай без лишнего.

Молчу. Смотрю на микроволновку. Она пищит — звук резкий, раздражающий.Открываю дверцу, достаю тарелку. Лазанья пахнет слишком сильно.

— Ударил Майера, — коротко говорю и отворачиваюсь.

— Причина?

— Ты сам знаешь причину. — Я ставлю тарелку на стол, но не трогаю вилку. — Майер — придурок, который непонятно как стал главным тренером сборной.

— Джеймс, — отец отодвигается от островка и встает, — но это же не повод размахиваться кулаками! Когда на кону твоя карьера!

Мужчина огибает стол и подходит ко мне. Берет меня за плечо и начинает его маленькими круговыми движениями двигать вперед-назад.

— Отпусти, — я делаю шаг назад, — с плечом все в порядке. Не знаю, с чего все взяли, что у меня обострение травмы.

Действительно, в интернете развернулись настоящие дебаты: по какой причине я пропал из спортивного плавания. Никсон, мой агент, сказал не высовываться, что я, к его счастью, и делал до сегодняшнего дня. Его вчерашний звонок вечером меня совершенно не обрадовал.

— Меня хотели сначала дисквалицифировать на два года, — я замолкаю. В горле ком. Прокашливаюсь. — Если коротко: меня отсылают в Бостон.

— В Бостон? — Отец еще стоит рядом. Его брови сдвигаются. — Ты говоришь обрывками, я уже теряю нить разговора.

— Ты же помнишь в прошлом сезоне я уже ошибся один раз? Ну, в Кармеле, когда мы с Хейгом подрались, когда нам выписали штрафы и отстранили на одни соревнования. — Я молча прошу отца сесть обратно. — Считай, это было первое предупреждение. Тогда тренер Прайс смог смячить для нас обоих наказание, но в этот раз, так как это повторно, ему было сложнее мне помочь. Я без понятия, почему он со мной до сих пор возится, даже после отставки.

Я вилкой нанизываю кусочек лазаньи. Но в рот не отправляю.

— Тренер старой закалки, который работает за идею, а не за деньги. Таких единицы.

Отец садится. Смотрит на меня — не как врач, а как отец. Впервые за день.

— И что теперь? — тихо спрашивает он.

— В этот раз ему тоже с какой-то подозрительной удачливостью получилось повторно смягчить мне наказание. Но отстранили предварительно до конца года и ссылкой в Бостон. Буду тренировать группу спортсменов, — невеселая улыбка появляется на лице. — Ты приезжай, если что.

— А что Никсон?

— Еще перед дисциплинарной комиссией он меня предупредил, чтоб я не высовался и не красовался на улицах Нью-Йорка. Лишнее внимание лишь угусубит ситуацию. Однако, как видишь, — я вилкой указываю на его телефон, — об этом пишут.

Отец вздыхает и пару секунд молчит. Обдумывает. Он всегда так делает, поэтому я продолжаю дальше поглощать свой обед. Кусок лазаньи застревает в горло. Проглатываю с усилием.

Пропустить целый сезон на пике своей спортивной карьеры — без тренировок по составленному графику, без стратов, без ощущения, что ты движешься вперед, — это самое худшее, что может произойти со спортсменом. Прошлый сезон был почти идеальным, несмотря на кое-какие инциденты с Хейгом. Но даже та драка не смогла испортить впечатление от успехов на каждом старте, где мне удалось участвовать.Однако смена главного тренера сборной страны все-таки отразилась на мне. Отец был в курсе нашей взаимной неприязни с Майером, который возглавил сборную страны. С первых дней не заладилось, если честно. Кто именно виноват в этом — неоднозначно. Я старался не показывать открыто свое отношение к его словам, к каждому его замечанию. Но напряжение копилось. И вот прорвалось.Когда я поднимаю стакан воды, телефон на столе вибрирует. Несколько раз.

— Не собираешься отвечать? — спрашиваю я, стараяясь перевести внимание с себя.

— Я только сегодня ночью вернулся из командировки, — хмыкает мужчина и тоже делает глоток воды. — Могу ли я немного провести время со своей семьей?

— А вдруг что-то важное?

— Если я решу уйти на пенсию, то что они вообще будут делать? Домой начнут заявляться? Нужно немного проявить самостоятельность. Тем более доктор Логан сегодня дежурит.

Я впервые за сегодняший день показываю что-то наподобие искренней улыбки.

— Студенты точно будут тебя преследовать, — я смеюсь. — Они без тебя жить не могут. Да и на пенсию тебе еще рановато.

— Зато я без них живу отлично, — отвечает отец. — И ты комплиментами от темы не уходи, сын.

— Я и не пытался.

Нет, я пытался. Мысль проносится в голове, и я отпускаю взгляд.

— Так, значит, Бостон. Куда именно тебя направили?

— Помнишь, Ричи Грея? — спрашиваю я.

— Конечно, — кивает отец, и в его взгляде мелькает понимание.

Я откладываю столовые прибора в сторону, провожу ладонью по столу, будто стирая невидимые крошки.

— Похоже, тренер Прайс договорился с Греем о моем переводе в его Центр плавания. Только вот я одного не пойму: почему мне дали взрослую группу? Он, если не ошибаюсь, сам курировал — его дочка тренировалась...

— Но она же больше тренируется сейчас, — уточняет отец, вдруг о чем-то задумавшись. Его пальцы непроизвольно постукивают по столешнице — верный признак, что он анализирует ситуацию.

— Пропала как раз после Кармела, — я пожимаю плечами, стараясь говорить небрежно, но голос все равно звучит резче, чем хотелось бы. — Не знаю я. Плевать на это. Но вот второй тренер остался. Он и будет вводить в курс дела.

Действительно, тренер Артурс остался тренировать взрослую группу вместе со мной. Мы с ним сегодня с утра созванивались и обговорили дату моего приезда в Бостон и начала работы в Центре плавания.

— Когда собираешься в Бостон?

— Думаю, что в среду буду готов. Ключи я тебе завезу, — с непроницаемым выражением лица осматриваю помещение. Как же мне не хочется уезжать... Моя первая собственная квартира, в которую я переехал, как только появилась возможность. Каждый угол — мой, выстраданный. — По поводу жилья, к счастью, можешь не переживать — Центр плавания предоставляет однокомнатные квартиры для тренеров. Первое время будет сложно, конечно, но как-нибудь обустроюсь.

Я замолкаю, когда замечаю, что отец внимательно изучает мое лицо.

— Что?

Он наклоняется вперед, опираясь на локти.

— И что ты об этом думаешь? — наконец спрашивает он. — В целом. Бостон, новая роль...

— Это настоящее наказание, — бурчу я.

— Джеймс, это шанс. Почему же ты видишь в этом наказание? Это твой шанс перезагрузиться.

Я откидываюсь на спинку барного стула, скрещиваю руки на груди. Бессознательно защищаюсь.

— Шанс? — переспрашиваю я горько. — Тренировать других, когда сам хотел плыть... Когда мог еще выиграть.

— Ты все последние годы впахивал, как невменяемый, — отец говорит спокойно, но твердо. — После Олимпиады ты всего лишь отдохнул две недели, а потом побежал в бассейн, уже готовился к следующим Играм. До следующих Игр еще достаточно времени, чтобы позволить себе немного разгрузиться. — Пауза. — Ты все еще можешь выиграть. Только теперь — другими способами.

Я смотрю на остатки лазаньи на тарелке, вновь на беспорядок вокруг — бутылки, пакеты, следы моего недельного затворничества. Потом поднимаю взгляд на отца. В груди что-то сжимается — не злость, а усталось. Глубокая, выматывающая.

Опускаю голову на руки, прячу лицо.Я не должен позволять думать, что я устал. Человеческие ресурсы ограничены, но из них можно выжать больше нужного.

— Ты же можешь плавать в свободное время от тренировок, поддерживать форму, — продолжает отец. — У тебя, — он откидывается назад, — будет больше возможностей, чем у обычного спортсмена.

В чем-то он прав.

— Хочешь прикол? — я усмехаюсь, поднимая голову. — У меня еще денежный штраф.

— Черт, Джеймс.

— Но я уже придумал, как его оплатить. Майер ни цента не получит от меня. Опять же, спасибо тренеру Прайс.

Тренер Прайс после отставки никогда не бросал меня. Мы часто с ним созваниваемся; он консультирует меня по технике и по дополнительной программе. Он знает меня и мои сильные стороны как никто другой. И он первый, кто связался со мной, после оповещения меня о дисциплинарной комиссии.

— Кстати... — отец делает паузу, словно обдумывая следующие слова. — Ты сообщил про переезд матери?

Я замираю. Пальцы непроизвольно сжимаются на краю столешницы.

— Нет, — отвечаю тихо. — Потом. Как-нибудь.

— Джеймс...

— Не сейчас, пап, — перебиваю я.

Отец кивает, понимая, что я больше не намерен продолжать эту тему. Он протягивает руку и слегла сжимает мое плечо.

— Значит, среда, — говорит он, меняя тон на деловой. — Я помогу с переездом. А ты пока собери вещи, которые точно возьмешь с собой.

— Спасибо, пап, — шепчу я.

На мгновение в комнате повисает тишина. Но теперь она не давит — она дает передышку. Возможно, такой исход событий не настолько и плох, как могло быть...

Но почему тогда так тяжело на душе? Почему мысль о Бостоне вызывает не облегчение, а тревогу?