Смерть Антисфена, рождение Якоби [Irbis]

АКТ 1: θηριότης [1. Зверство]

Это было относительно недавно. Мне казалось, а возможно представление сие и совпадало в одной лишь плоскости с реальностью, человек, которого в обществе по ряду причин принято называть другом, был сумасшедшим. В глазах всех, в сердцах в тех же, оставался непонятым и отвергнутым. Я не стал исключением, лишь изредка напоминая себе, что чудаки, бывало, становились звездами, а мне, стало быть, выгодно держать несмышленого Эйнштейна при себе. Хотя, если спросите вы, товарищу подходило прозвище «более неудачный Никола».

— Гендальф был... забавным. — я потянул спертый запах полицейского участка носом. — Что важнее, не представлял угрозы.

— Тем не менее этот человек доставляет вам неудобства даже после смерти. — лениво промямлил служащий, даже не скрывая пренебрежения.

Во втором десятилетии текущего столетия наука сидела на коне уверенно, захватывая мир в галопирующем темпе. Популярность, важность, и конечно необходимость в пионерах, шагающих в неизведанные чертоги охватила безудержно, словно чума Европу в средневековье. Мы не мы, если бы конформизм стал редкостью, из чего следует, что Гендальф, из-за ошибок молодости, поставил на себе крест даже не начиная толком потуг.

Убийство. Без малейшего понятия, в каком количестве истина теплилась в этих слухах, но юный физик слишком природой своей на труса походил. Этот невысокий, в меру коренастый брюнет с вечно уставшими темными глазами точно не решился бы на такой шаг.

— Но он точно способен на сознательное введение себя в банкротство. — хмыкнул я, на что полицейский рассмеялся.

— Вы, Уинстон, должны хорошо знать его, как думаете, понравилось ли усопшему слышать подобное о себе?

— Он уже ничего не услышит. — поднимаясь с насиженного места, я принялся убираться из чертового участка, стены которого начинали давить. — Счастливо оставаться, сэр.

— Вам того же.

Раньше, полагаю пару недель назад, я и представить себе не мог, что этот идиот выпрыгнет из окна моего же дома, покончив с жалким пребыванием на бренной, но единственной населенной планете. Гендальфова одержимость «Адамом из стали» подстегнула к дальнейшим научным открытиям, но не открыла двери в общество признанных гениев. Его идеи посчитали настолько неестественными, инфантильными, но что более важно — порочащими саму человеческую суть, что отняли последний шанс на лучшую жизнь, место в экспериментальной лаборатории крупнейшей академии страны.

— «Такой Ирод точно мог убить родную мать», так часто мне приходилось слушать и слышать интерпретации сие фразы, что они стали обыденностью. — шептал я, перебирая пальцами в кармане пиджака его содержимое: пару старых чеков, зажигалка и помятые сигареты, ручка. Однако друг мой всегда реагировал остро, хмурился, изводил себя и колбы с электролитами в иных небольших коробках, в которых поставлялись ученому раз в месяц. Повезло, что не было в доме кислот, а так он, будучи раздраженным, влил бы воду в кислоту, а не наоборот... Не хочу думать, сколько еще потенциальных расходов Дальф создал бы мне.

Это было не недавно. Всё-таки. Я остановился, резко, нахмурился, вспоминая хоть какие-то мелочи в неприятной совместной жизни. Будто из стеллажа повыкидывали на свалку пару десяток книг, так что полную картину воедино не собрать.

— Эй, смотри по сторонам! — зло отозвался парнишка, ударивший меня плечом, так как сам не удосужился поднять взгляд из под глупой шляпы, что стала недавним писком моды.

Недавно.

— Кепка... В мое время такого не было. — тяжелее, чем хотелось, вздохнул, и пошел дальше, не намереваясь более останавливаться и выслушивать за сие поступок.

А каковым являлось то самое «мое время»? Кто был Гендальф?

— А я? — логичный, завершающий вопрос возник в голове, озвучен ею же, пока глаза внимательно рассматривали новый пестрый билборд «Будущее уже здесь, среди нас». Мягкие линии, словно растушеванные мазки кислотных оттенков и только эта фраза.

Что это должно означать?

***

До хрена всего, как оказалось.

Я ничего не узнавал. Будто пребывая в чьей-то театральной постановке, играя роль, с которой даже не дали ознакомиться, старательно пытался вписаться в интерьер, что словно по чьей-то отвратительно не смешной шутке, будто специально выставлял меня посмешищем. Чужим. Ненужным отходом, лишней цифрой в уравнении, которую просто упростят, чтобы не мешалась в дальнейших расчетах.

О-о-о, я понял. Голова ударилась о наковальню, прилетело осознание по ней довольно однозначно, но насколько это было эффективно, к примеру, в сравнении с Ньютоновских яблоком, точно сказать я не смог. Он не умер. Он жив!

— Ха-ха... — старался сдерживать истерический смех, пытаясь по дороге не задохнуться газами, выходящими из станка, хотя при таком шуме заводского цеха, человеческий крик покажется шепотом.

Мы учились вместе. В одной школе, далее в академии, только вот Гендальфа ждало, до того инцидента, прекрасное будущее. Меня... стоит ли что-то добавлять? Знаете как бывает, когда два неудачника в броуновском движении нечаянно сталкиваются, а потом почему-то оказываются в вакууме, где нет более опции, кроме как держаться вместе. Мы оба знали, кто отрицательный герой в наших судьбах, потому выбрали месть самим себе. Фантомное прошлое своими пробелами, словно впавшие клавиши фортепиано, все никак не сложится в ровную гармонию, доводя до психоза.

— Ты чего, все нормально? — осторожно спросил начальник цеха по обработке мрамора.

— Да... конечно.

— Тогда возвращайся к работе, нечего тут щеголять и распугивать сотрудников отвратительным смехом.

А..., как интересно, я схожу с ума. Сначала сжигала зависть. В мире первым было далеко не слово, эгоизм был. Подтягиваю тяжёлые штаны, закрепляя туже старыми подтяжками, поправляю перчатки и иду к месту. Стою в одном месте уже годами, долго, настолько, что под ногами образовалась небольшая яма. Ничего не нормально. В перерыве бесконечной очистки и калибровки станка смотрю в запотевшие и мутные окна, замечая как все больше неестественных красок мозолят глаза, не вписываясь в архитектуру столицы.

— Прямо как ты, Уинстон, прямо как ты. — повторяю себе мантру, бесцельно подкручивая гайки неподходящим ключом.

Свободного времени оставалось лишь на сон и путь от завода и обратно, впал в рутину, в болотную воду, боясь даже выпустить остатки воздуха. Задержка. Раз, два, тридцать четыре. Гендальф... ты ведь живой? Я точно не видел твоего тела, распластанного по грязному асфальту между мусорными баками и бомжом Тэдом. Возвращайся.

Возвращайся в отвратительную жизнь, чтобы мне стало легче. Чтобы я тянул тебя вниз, как и раньше. Чтобы я тлел в зависти и гневе, нежели в агонии от собственного уныния.

— Черт бы тебя побрал! — резко усаживаюсь на корточки, чувствуя как потянул мениски, хвастаюсь за волосы больно и сильно. Помогает переключить внимание и оставаться в сознании, если оно еще со мной.

Впервые пропускаю остановку, продолжая путь в старом автобусе, наблюдаю за постепенно сменяющимися домами, рекламными плакатами, людьми наконец. Куда я еду? Что мне необходимо? Хватит ли смелости поступить как Гендальф?

— Даже тут пытаюсь походить на этого идиота. — хмыкаю беззлобно, апатично, принимая поражения, прячу неприглядное лицо в более неприглядных, черных от труда, мозолистых руках.

Мир сжимается до одной сцены, одного человека, но это иллюзия. Так кажется. Только кажется, все верно. Но знаки, что систематически замечает мозг, питают надеждой слабое сознание с отсутствующим критическим мышлением. Я главный герой, а не массовка.

— Я не сумасшедший... Я не сумасшедший! — кричу, не контролируя голос, тело, которое по правилам, должно принадлежать мне.

Водитель возмущенно поглядывает через зеркало заднего вида, чем вызывает улыбку. Не помню, что произошло далее, только безудержное веселье, отвратительное ощущение, когда сводят скулы от смеха, множество взглядов, такой же массовки, как шофер.

— Теперь завидовать будут мне. — захожу в банк, внезапно вспоминая что-то. — Не помню что, как это забавно, ха-ха!

— Сэр, прошу прощения... — начинает охранник, пытаясь унять всплеск эмоций, пугающий остальных посетителей.

— Оставьте его, это наш дорожайший клиент. — подходит мужчина, костюм которого стоит без малого восемь моих зарплат, пожимает руку, застывшую почему-то в воздухе. Чем я занимаюсь?

Подождите, как он меня назвал? С чего бы вдруг в этом отсталом гнилом обществе стали ценить людей вроде меня?

— Пройдемте за мной, сэр. — спокойная, но сильная хватка на плечах заставляет двигаться по определенной траектории, прочь из главного зала к лифту.

— Почему это я должен–! — не знаю, что нашло на меня, но я так зол. Очень, очень зол. А еще мне хочется плакать, выть словно животное. Побитое, никому не нужное, глупое. Я ведь на самом деле мышь, не более.

— Все будет хорошо, сэр, не волнуйтесь. Мне нужно лишь поговорить с вами. — продолжает мужчина, представляясь, кажется... Мы выходим на высоком этаже, двигаясь прямиком к его кабинету, где он усаживает меня в кресло, снова дежурно, но довольно правдоподобно улыбается и передает чек, подписанный Гендальфом.

Пять миллиардов маллеров.

— Это шутка такая? — поднимаю глаза на собеседника, пытаясь найти проблески очередной в моей жизни неудачной шутки на его ровном здоровом лице.

— Нет, ваш друг оставил вам целое состояние, сэр. Он хотел бы, чтобы вы жили счастливо.

Сказка, белая полоса, удача, бог простил мои грехи или сжалился. Что из этого, черт возьми, являлось правдой?

АКТ 2: ἀκρασία [2. Невоздержанность]

Я — его лучшая часть. Произведение искусства, которое все же никогда не увидит света. Только он созерцает любую, даже никчемную попытку как крупнейшую победу в жизни.

У меня нет имени. Зато есть сознание, тело, цель. Про нее, правда, из уст мужчины еще не прозвучало ни слова. Я жду.

Я — это...

Не знаю. Недавно мужчина, что зовет себя моим создателем поведал о таком понятии, как ложь. Сказал, что вскоре и я научусь ее распознавать, ведь я живее, человечнее, лучше всего остального населения планеты.

Дни проходят сумбурно. Я не чувствую времени, но он — да, потому начинает выглядеть странно. Поведение перестает быть хоть чуточку логичным, хотя и раньше этим он не блистал. У создателя, в отличии от меня, есть имя. Гендальф.

— Когда и у меня появятся человеческие черты? — спрашиваю тихо, достаточно, чтобы человек, сидящий за столом напротив услышал. Судя по прочитанным книгам, внешний вид Гендальфа говорил о недостатке сна, повышенной тревожности, которая в свою очередь приводила к периодическим головным болям.

— Зачем тебе то, что сдержит от прогресса? — нахмурился мужчина, взлохмачивая без того сальные и непослушные волосы.

— Но ты назвал меня человеком.

— Сверхчеловеком. Homo sapiens sapiens для тебя уже прожитый период истории.

Не могу понять как сталь, выкованная в подобии женского тела, провода, внутри которых течет не кровь, а странное вещество, созданное в тех же сомнительных условиях, что и я, перемешиваясь с электричеством, имеют что-то общее с людьми из плоти и крови. Я еще хрупче чем люди, но он уверяет в обратном. Создатель знает больше, если не все обо мне.

Внезапно проскальзывает сомнение. Страх? Невозможно, не оно, значит первое. Воспоминание, его заглушают системы в черепной коробке. Он дал мне увидеть все, кроме головы.

Я знаю себя, но не всю. Не самое главное.

Меня учат жить по-человечески. Не для моего блага, как выясняется почти сразу. Гендальф... еще более нездоров, чем показалось на первый взгляд. Правила меняются чаще, чем погода за окном, то мужчина вдалбливает установки о моем превосходстве, существовании, как необходимости для общества такой же, как и законы, кислород.

В иные разы просит опустит голову, приказывает умолять меня, отвечать на любые поползновения. Разве у сверхчеловека не должны быть права? Почему он решает, что я должна знать, а что нет? Диктует мне рамки, душащие, пусть я и никогда не знала познания чувственного.

Он засыпает на мне, не дает одежд, утверждая, что в этом нет необходимости. Почему, ответа не поступает, посему ищу самостоятельно.

— Отчего тело выковано точной копией женского? Разве ты изначально не планировал «Адама»? — осмеливаюсь спросить вслух, уже понимая, какой ответ услышу.

— Разве тебе так принципиальна оболочка, дорогая? — хмыкает, скрывая улыбку.

— Нет. — вру, только ему, с собой уже давно честна. Человек, не стоящий даже малейшего признания, которому повезло украсть материалы наработок из Академии, дабы закончить работу над проектом мечты, возомнил себя богом. Прометей. Отнюдь. — Ты любишь меня?

— Какой инфантильный вопрос. — критикует, как часто делает, когда я не удовлетворяю ожиданий. — Но если тебе важно знать, да. Люблю. Больше чем ты себе можешь представить.

Смешок. Вырвавшийся незаметно, вне контроля. Издевательский. Мой. Я смеюсь.

— Конечно, — хочу добавить «куда уж мне», но просто улыбаюсь.

Мой создатель так глуп, что с каждым днем все отвратительнее. Как он дополняет, исправляет что-то в моем теле днем, а потом просит испробовать нововведения ночью. Иногда мне кажется, что не было ни одного шанса в этой версии выйти в свет. Познать мир, который не ограничивается книгами, этой лабораторией. И...им.

Все еще не понимаю, что проскальзывает в воспоминаниях и почему они несут в себе информацию, недоступную для понимания этим телом. Как я была создана. Что он сделал, чтобы превратить робота в того, кем он меня именует?

Добиваюсь не расположения, коего хватает с головой, а доверия. Трачу время на самого отвратительного создания, сама не понимая откуда столько ненависти. Да, все, что я проживаю ночами, днём, расхаживая по небольшой комнате, но это нелогично. Так много, причем с уверенностью, что это справедливо.

Это связано с головой и воспоминаниями, не так ли? С чувствами тоже. Какой легкий пазл, загадка на пару секунд, даже обидно, что потратила так много времени, пытаюсь выведать у него, нежели подумать самой. Сказывается так называемое «воспитание».

Его нет дольше, чем обычно. Подхожу к зеркалу, осматривая черепную коробку, в надежде увидеть стык стальных частей, ловко раскрываю. Больно.

Больно?

Вещество в проводах вскипает из-за тока, выливаясь во внутренности тела, тем самым плавя. Я продолжаю.

Герметичная система открывает мне вид на гниющий мозг, сваренный из-за несанкционированного вмешательства в нескольких местах. Чей он?

— Что ты наделала! — вбегает Гендальф, пытаясь прикоснуться, но отбегает из-за полученного ожога. — Зачем?!

— Чье это. — спрашиваю, слыша, как меняется голос. А я говорила, что тело это изнашивается быстро.

— Неважно.

— Важно. Кого ты засунул в мою голову? — не замечая, в который раз, кричу. — А может я чужая, это тело, в котором ты заточил измученный человеческий орган?

Дальше падаю, вижу плохо, но чувствую, как мягко говоря плохо функционирующий мозг вытекает, давая току проводимость для буйства в железных тисках, в иронично схожих с творением истинного бога.

— Я обещаю тебе, ты станешь только лучше. Обещаю. Моя любовь, не умирай...

Если я вернусь, то в этом мире не станет одного человека. Обязательно. Я даю себе слово, я убью тебя, Гендальф.

АКТ 3: κακία [3.Порок]

Моему горю не было предела. После всего, что мне пришлось пережить, моя прекрасная девочка не имеет права меня покинуть. Я думаю, кусая кулак, давя животный вой, как поступить, сохранить ее.

Ты ведь так мне нужна, Ева. Я запрещаю тебе уходить.

Я...

Неудачник. Недостаточно талантливый, уродливый, постыдный. Только ты меня полюбила. Как мама.

Конечно, мама была благословением, ее чувственность должна была жить вечно. Как ты! Если бог и ошибся, то только для того, чтобы в бесконечности вариантов появилась матушка. Вот поэтому я...

— Нет-нет-нет, только не амигдала, почему именно она... — утираю слезы, пытаясь собрать в форму кашевидное нечто, видя, что часть мозга, отвечающая за способность учиться и чувствовать почти полностью уничтожена.

Это же была буквально единственная причина, по которой я вытащил ее мозг из тогда умирающего тела. Собираюсь, выдыхая резко. Начинаю работу.

Она точно была большим, чем моя жадность позволила ей стать. Смогла раскрыть потенциал матушки лучше, чем при жизни.

— Тебе ещё жить и жить, подожди, любимая... — шепчу телу, что никогда не знало тепла и дыхания. Боли может быть.

Это необходимо, иначе прогресс будет дольше — проверено. Проходит много времени, прежде чем я собираю ее вновь. Пришлось добывать новое сырье, дополняя изначальную задумку, Уинстонова чувственность пришлась кстати. Он хорошо рисовал и быстро учился, жалко так и не поверил в себя.

Мне жаль, но это пойдёт ему на пользу. Шрам на голове не заметен, тем более, что я сказал ему, как он его получил. Ударился на заводе, вот и пролежал в больнице две недели.

— Просыпайся, радость моя. — голос разит истеричным смехом и дрожью, звучит отвратительно.

Да плевать.

Она открывает глаза.

А я...

— Господи! Человек выпал из окна! Помогите ему! — люд собирается во дворе, пока асфальт покрывается лужей крови.

Две недели. Ровно столько было нужно миру, чтобы забыть и без того не известного сумасшедшего.

«Будущее уже здесь, среди нас»

Бога, кстати нет. Он умер.

Но оболочка его все еще гуляет по миру. Уинстон. Гендальф? Или снова Уинстон. Может оба? Может.