Особенный день

— Гриш, — Тимофей переворачивается на бок, сминая плед под собой, — мне, наверное, уже пора.

Наручные часы показывают шесть вечера. Солнце медленно уходит из зенита, лезет в жалюзи медовыми лучами. Скоро родители должны забрать Стёпу с занятий, к семи часам приедут домой, а мальчики всё разговоры разговаривают. Тимофею вообще нельзя здесь находится. Папу расстраивать не хочется.

— Жаль, что не доиграли...О, и я тебе такое не рассказал!

Тимофей смотрит на него из под ресниц, дёргает губами, откладывает несчастный джойстик, с изучением которого он намучился. Ему тоже жаль, что пора расходиться. Намного больше, чем Грише.

— Отложи на завтра.

Навязчивая мелодия прорезает безмятежную тишину гостиной. Тимофей моментально хватается за телефон,  грубо смахивает пальцем по разбитому экрану, звук обрывается, но Гришин взгляд успевает зацепиться за заметку к будильнику — «таблетки». Тактичным вопрос не получится.

— Таблетки? — Гриша склоняет голову на бок, — от чего?

Тимофей цыкает языком.

— Неважно. Забей.

Вот опять. Гриша уже было подумал, что они друзья, а этот про свои недуги не может рассказать. Вытаскивать из него, конечно, бесполезно. Сам решит, когда надо проявиться. Это уже выяснилось.

Мальчики встают, Гриша лениво потягивается. Тимофей грустно смотрит на проход в прихожую. Предвкушает, что ждёт дома, если это место «домом» вообще можно назвать. День длился бесконечно. Кажется, ещё немного, и он бы приластился, привык и расслабился. У Гриши ведь так хорошо, он сам знает. Но в любом случае приходится возвращаться в реальность, где Грише «мальчик-беженец» не ровня. Обоим хочется от этой реальности взвыть.

— Ты шнурки завязывать не умеешь? — улыбается Гриша, опираясь об косяк арки в прихожую.

Тимофей наконец продевает белую змейку в петлю, затягивает её и становится похожим больше на мешок, чем на человека. Он безжизненным жестом трогает карманы куртки, проверяя на наличие сигарет.

— Да умею я...Погулять, что-то, захотелось.

Тимофей с надеждой поднимает голову, Гриша теперь стоит напротив, сложив руки за спину, будто уже готов выйти с ним и ждал этого предложения раньше, чем Тимофею взбрело в голову снова оттянуть время до прихода домой. Разве что хвостиком этот кудярвый болван не виляет.

***

Один курит с очень озадаченным видом, второй трясётся за их безопасность, переодически кашляя от того, что невольно ловит губами сигаретный смрад. Прямо как утром. Только утром Тимофей курил более деликатно, в сторону, а сейчас на нервяке не замечает.

— А если сейчас соседи выйдут? — Гриша ахает, — или мои родители подъедут?

— Всё равно уже.

— А мне — нет! Бросай вообще эту привычку. Поэтому таблетки и пьёшь.

Тимофей медленно переводит взгляд на него.

— Не от этого таблетки. Не умничай, — низким голосом произносит он, щуря глаза от табачного дыма.

— А от чего? Почему ты не скажешь? Мы сегодня весь день вместе, и...

— И теперь ты думаешь, что мы лучшие друзья?

Гриша склоняет голову.

— Ты прав. Но я стараюсь, видишь?

— Вижу.

— И ничего не хочешь сказать?

Это звучало скорее печально, чем осуждающе. Понимал бы он, что не всех учили, как надо «хотеть сказать» после оказанной помощи. Да и Тимофей не о рыцарском образе Гриши думает, если честно. Ещё не понял, что он у него есть. Поэтому прокручивает сегодняшний конфликт в актовом зале, всё пытается представить, что такого там Антонине Михайловне наговорили, по прежнему ли Матвей думает, что Тимофей — фашист и что его ждёт завтра в школе? А «спасибо»? «Спасибо» он прокрутил уже тысячу раз, где-то в глубине сознания. Осталось только признаться самому себе в этом.

— Да...Хочу... — Тимофей громко сглатывает, — спасибо.

— Во-от! — Гриша хлопает в ладоши, — молодец!

— Дурак.

Да он и сам в курсе. Но «дурак» ведь лучше, чем «кретин»? Чтобы таким мелочам радоваться — надо поучиться. У него есть наставники. Если бы не они — был бы таким же угрюмым, как Тимофей. Грише таким быть не хочется. Вообще не хочется, чтобы в мире были люди, как Тимофей. Поэтому он захотел стать ближе. Чтобы доказать — это поправимо, просто нужна правильная среда. Пусть сейчас циничный вывод правдив: они не лучшие друзья. Их даже просто друзьями назвать сложно. Но ведь дальше — больше! Однажды он перестанет грубить, вздрагивать от резких движений, сам не замечая своей инерции, глаза не будут хронически красными от слёз, и табак он тоже бросит, и неизвестные таблетки перестанут быть необходимыми. Гриша мечтает, что это произойдет скоро и благодаря ему. Что он осчастливит кого-то не на мальчика, с которым можно поговорить на перемене от скуки, а на уровне источника мотивации жить. Хотя бы ради того, чтобы самому перестать смотреть на Тимофея с комом в горле.

   ***

В подъезде не холодно, но руки Тимофея ледяные. Помятая дверь возвышается перед ним стражем неизвестности. Буквально помятая. Выламывали когда-то. И вспоминать не хочется.

— Тим, всё нормально будет, — раздаётся бархатный Гришин голос из-за спины, — если что, то я приду. Обещаю.

— Мы попрощались. Иди.

Гриша понимает подтекст по одним только глазам Тимофея, поэтому терпеливо стоит на лестнице, вдыхая запах пятого этажа — лекарства, старость, жареная еда. Интересно, какой из них из квартиры Гриши? Может, всё только оттуда? Две другие квартиры почти безжизненны: одна на продаже уже какой год, в другой живёт молодая девушка, появляющаяся дома раз в месяц. Ну, ясно почему. С такими соседями страшно.

— Не забудь выпить свои таблетки, ладно?

Просьба растворяется в воздухе. Тимофей, сорвавшись, дёргает ручку. Ухмыляется чему-то своему.

— Открыто? — удивляется Гриша.

— Угу. Всегда так, — тихо отвечает Тимофей, — до завтра, сонечко.

***

Кислая вонь мешается с приторным ароматом парфюма только при входе. Мама постоянно душится, а Казарский за это брезгливо машет рукой перед носом. Дальше по квартире идёт только спёртый воздух. Его Тимофей научился игнорировать — он просто давит и загрязняет лёгкие, подобно табаку, не отдавая никаких конкретных запахов. Только от метафизической тоски  абстрагироваться не выходит. Она везде: на липком линолеуме, в грязных засиженных мошками окнах, незаправленных кроватях и опустошенных бутылках водки. Ничего живого тут не осталось. Если бы не «соседская выручка», Тимофей бы ощутил эту смерть и на себе.

Он нырят в свою комнату, беззвучно закрывает дверь, оставив возле неё рюкзак, но знает, что эта осторожность бесполезна. Всё равно скрипит и защёлкой обделена. И шаги за дверью слышно. По-новой. Опять. Снова.

— Где шлялся?

Голос за дверью нетрезвый. Сомнений не было.

Казарский вваливается в комнату, еле держась на ногах, опирается плечом об облезлый косяк. Он чешет грязную майку на обросшей груди, смотрит мимо Тимофея, застывшего посреди комнаты.

— Где шлялся, говорю?

Там, где ему хорошо. Там, где не мерзко. Мерзко. Ему мерзко здесь.

— У друга, — отрезает Тимофей, подавляя рвотный порыв.

— О как, друзья появились у него, — отчим хрипит, как неисправный радиоприёмник, — а жрать мы домой не приносим?

— У меня нет денег...

— У твоей матери тоже кончились и на смену она сегодня выйти — никак! Мне обосраться теперь? Клиентов сам можешь поискать.

Наверное, он доволен своим наставлением. Да, точно доволен. Ему смешно. Смешно с того, что он может унизить.

— А чё мы встали? Пиздуем на кухню, сегодня готовка на тебе.

Казарский, шатаясь, подходит к Тимофею. То, как сильно отчим сжимает плечо не сравнится с обжигающей ненавистью к каждому его слову и прикосновению. Теперь бросает в жар, желудок сжимается в тугой узел, координация опять пропадает и хочется...К Грише. Тимофей бы подумал о маме, но она сидит на кухне, уткнув растрёпанную голову в сложенные на холёном столе руки. Отвратно. Рядом стоит пепельница с измазанными помадой окурками, порожние рюмки, баночки от таблеток. В такой же позе Тимофей спит на уроках. Прямо за партой. Учителя ругают за это. Кому важно, что происходит у него дома?

Отчим толкает его в проход.

— Привет, мам, — всхлипывает Тимофей.

Женщина лениво поднимает голову. Зрачки еле помещаются в радужке. Она что-то нечленораздельно лепечет, увидев сына.

— Обдолбанная, — зло комментирует Казарский, пихая Тимофея к плите, а сам садится по другую сторону стола, наблюдая.

Проверив шкафичики становится ясно, что всё закончилось. Ни банальных макарон, ни колбасы, обычно утилизированной, как закуску, ни дешёвого чая в пакетиках. Ничего. Он, кое-как совладав с ватным от страха телом, оборачивается к родителям. Пожимает плечами.

Пропитое синее лицо Казарского плывёт перед глазами. Звонкая затрещина оставляет алый след на щеке. В ушах звенит. Мгновение — и он уже на полу. Чуть не шандарахнулся о холодную батарею головой.

— Сука! — рычит отчим.

Он таскает Тимофея по полу, вцепившись в рыжие короткие волосы. Жертва должна кричать, но она лишь страется схватиться за чужую штанину, поцарапать ногу, встать. Всё бессмысленно. Он сильнее. Мужчина впечатывает тонкие запястья к подоконнику. Лёгкие спирает. Мама вопит «Митя, перестань!» где-то на фоне. А Митя не слушает. Он упирается пахом прямо в нос Тимофея. Тот открывает рот, но не успевает. Казарский крупным шагом отступает назад.

Мама поднимается, держась за стол. Она ещё и на каблуках. Чудо-женщина.

— Что вы делаете-е? — задыхаясь, рыдает она.

Отчим обращается к ней. Лупит по голове, перехватывает машущие во все стороны руки под безрассудные визги. Мама вздёргивает ногу. Шпилька сапога попадает прямо в пивной живот. Казарский сгибается, подавляя рёв.

— Драная шлюха, — сдавленно шипит он, чуть не повалив под собой стол на скрипящих ножках.

Дребезг оглушает. Пустая тара разбивается о мамину голову. Женщина стекает на табурет, царапая маникюром холодильник, и обмякает. На тёмные пряди и гладкую шею налипает кровь с виска.

Значит, теперь снова очередь Тимофея. Он забился в угол. Его трясёт. Его почти вырвало. Его шатает не меньше, чем этих двух алкашей. Но пока он жив — мерзкое подобие человека должно расплатиться за всё. В этот вечер. Сегодня. Решение бесповоротное. Назад нельзя.

Тощие пальцы сами по себе натыкаются на отвёртку. Будто специально она оказалась под рукой, на подоконнике. Увесистая, ребристая, с острым кончиком, в ладонь входит, как влитая. Тимофей паническим жестом выставляет холодное остриё перед собой. По-зверному рычащий Казарский перестаёт стоить любых раздумий уже через секунду.

— Сдохни, сука!

Он бросается вперёд. Удар наотмашь. Страшный вопль, должно быть, слышит весь город. От металлического стержня исходит неприятная вибрация. Отдаёт в локоть. Тимофей отстраняется. Бледное крупное тело рухнуло на пол. Казарский хватается за ребро, смотрит в потолок безжизненными глазами, дышит рвано. Он убил своего отчима.

***

Гриша колотит дверь двумя кулаками. Колотит, как самого злейшего врага. Там было так громко эти пятнадцать вечных минут, которые он сидел на лестничной клетке и прислушивался к каждому звуку, а теперь кто-то решил поиграть в молчанку. И от этого накрывает тревога. Ручка толкается вниз.

— Чего ты? Мог бы просто зайти, — раздаётся шёпот из щелочки.

— Зайти? Тим, зайти? У вас убивают кого-то, а я ещё зайти должен? — Гриша сдерживает крик, — что происходит?

Дверь приоткрывается немного, Тимофей кротко улыбается, но в зрачках застыло нечто нечеловеческое, пустое. Грише не просто страшно, ему ужасающе тесно внутри от этого взгляда.

— Всё хорошо, ты в безопасности, — астральным голосом успокаивает Тимофей то ли себя, то ли Гришу.

— Мне страшно, Тим!

Тимофей хватается за чужое запястье, Гриша нехотя переступает порог и оказывается прижат к стене. Оттого, что это не было грубо, становится ещё больше не по себе. Уже знакомая пахучесть Тимофеевой одежды мешается с потом и...чем-то ржавым, незнакомым, пугающим.

— Где твои родители? Вы дрались?

— Дрались. Да. И я не знаю теперь, что делать, — рыжая макушка упирается Грише в плечо. Голос сиплый. Грудь вздымается часто.

— С чем?

— С этой дракой.

— А что, нужно с ней что-то сделать?

Тимофей чуть отстраняется, быстро кивает.

— Она посюда мне, Гриш, — он указывает на локти, на ресницах блесят солёные капли, от сумасшедшего взгляда не остаётся следа, теперь — только безысходность, — вот посюда, понимаешь?

Гриша не понимает. Он выгибает бровь, рассматривает ободранные обои напротив, гладит вздрагивающее плечо Тимофея. В голове пузырьки, в ушах застыло прерывистое рыдание. Пазл сложить сложно. Сначала здесь была бойня. Минут десять. Потом закричали. Дальше — тишина. Сейчас, будто, только они вдвоём. Будто Тимофей специально освободил квартиру, чтобы обнимать Гришу, целовать его ладонь и заливать слезами ворот рубашки. Никто никуда не выходил: не мог же он просто выпнуть родителей? Не мог же...

— Отвёрткой его, прикинь...

Он не мог. Это не он. Не Тимофей. Это сноведение, дурацкий кошмар при температуре выше тридцати семи. Бредятина просто! Гришу даже на смех прорывает.

— Хи-хи-хи, Тим, не могу!

Тимофей молчит, ступает назад. По впалым щекам тянутся ручейки слёз.

— Хи-хи-хи!

Гриша заливается, как за наблюдением хорошего стендапа. Он не понимает в моменте, каково ему. От чего так упоительно жарко? Оттого, насколько потешно, или оттого, насколько жутко? Как эти две разные эмоции умещаются в тринадцетилетнем мальчке?

— Я убил.

Плинтус трещит, не выдержав напор Гришиного кроссовка.

— Не смешно. Это я убил. За маму.

Тимофей смотрит серьёзно. В миг его лицо высохло, померкло, стухло и больше ничего не выражало. Он идёт в комнату. Оттуда слышится только шорох. Гриша прижимается к стене. Выдохнет — тоже, наверное, умрёт. И в этот момент из его головы пропали даже пузырьки. Пропало всё. Родители, которым он отписался о том, что не стоит волноваться, мол, гуляет; образ Тимофея; мысли о светлом будущем. Это было хуже, чем удар в лицо. Хуже, чем плевок токсичным словом. Хуже, чем Тимофеева сущность.

Нет, ему не хочется заглядывать ни кухню, ни в ванную, ни в родительскую спальню в поисках окровавленных тел. Не хочется кричать. Не хочется падать Тимофею в ноги, говорить, что он убийца, заставлять упасть рядом. Нет. Ему хочется врости в стенку. Слиться и больше не знать ни об этом вечере, ни о чём либо другом. Грише никогда не хотелось исчезнуть. А Тимофею никогда не хотелось убивать. Но сегодня — особенный день.

Минута длилась вечно. Тимофей подтягивает лямку рюкзака, в котором до странности мало вещей, распахивает дверь, выводит Гришу.

— Я уезжаю.

И они летят вниз по лестнице, перепрыгивая по несколько ступеней сразу. Возле выхода остановка. Переглядываются потерянно. Гришину скулу касаются потрескавшиеся губы.

— Уезжаю.

— Не надо, — Гриша кашляет, и по ощущениям это не хобл, а ханахаки, — куда?! Ты не можешь...Бросить не може-ешь...

— Куда угодно. Прости, сонечко.

Тимофей дрожащей рукой поправляет алую кудряшку. Это не помогает. Не успокаивает сердце в груди, не подавляет паники, не ставит вещи на свои места. Уже ничего не поможет.

Тимофей выходит из подъезда и держит дверь с той стороны. Гриша всё вжимает блестящую пуговку на стенке, толкается плечом в железяку под задорную трель кнопки, но выйти так и не получается. В эту ночь они оба не уснут.