Гриша

Мама осторожно ставит на стол тарелку с ещё горячей яичницей, следом — кружку какао. Наконец-то. Мелкий уже во всю уплетает свой завтрак (хотя его, конечно, больше интересует мультик по телевизору), а семиклассник, которого ждёт тяжёлый рабочий день, до сих пор не ел. Между прочим, выходить через сорок минут, а Гриша всё ещё пытается продрать глаза. Поздно лёг. Непривычно. Папа, конечно, подначивает своими совершенно несмешными анекдотами с открыток бабушки из «вотсапа», Стёпа звонко смеётся, мама торопливо гремит посудой, почему-то тоже улыбаясь, ну и Гриша за компанию хихикает.

— «Ела торт. Вспомнила, что не ем сладкого. Посолила».

— Миш, — мама подходит к Грише сзади, он чувствует, что она всё ещё забавляется, — ну перестань! Серьёзным человеком значишься, вообще-то.

Папа и вправду попивает кофе с невозмутимым видом. Только когда видит, что сына дёргают за сверкающие в солнечных лучах волосы, тянет уголки губ вверх и отклыдвает телефон. В голове проскакивает знакомый фразеологизм...

— Терпи, казак, атаманом будешь!

Гриша морщит вздёрнутый нос, подавляя ойканье. Как открытую книжку уже эти реплики читает. И ему это нравится — такое утро. Сейчас мама оставит эти бигуди на пятнадцать минут, возмутиться алой прядкой на чёлке (хотя сама дала волю покрасить), Стёпа похвастается тем, что в отличии от некоторых спит днём, а потом Гриша пойдёт в школу в предвкушении встречи с друзьями.

И столкнётся с соседом с пятого этажа.

Мрачный силуэт Тимофея так резко мелькает в сознании, что по Грише муравьями бегут мурашки. Он на труп невесты похож. Или жениха. Хотя нет, маленький ещё для свадьбы. Как будто именно его присутствие рядом заводит солнце за облака. И при этом путь в школу обязательно должен быть с Тимофеем связан. Иначе — никак. Просто так давно вышло, ещё с четвёртого класса они с Гришей идут на занятия вместе. По доброте душевной, ещё ребёнком Гриша увязался за новеньким на районе мальчиком, что был распределён в параллельный класс. Из-за войны уехал. Страшно представить, как бы он ужился на новом месте с такой семьёй и совсем без друзей. Вот Гриша и помог, чем смог. А теперь было бы хорошо с ним вообще не общаться, смотря на его...социальный статус. Только вот совесть грызёт. Да и на самом деле Гриша взрывается от гнева каждый раз, когда приходится выбирать между репутацией «своего в доску» и человеком, которому очевидно нужна помощь.

Папа будто читает беспокойные Гришины мысли, что так не сочетаются с весёлым ясным утром:

— Парни, вы тоже вчера уснуть не могли до двух?

Стёпа всем своим ребячьим видом даёт понять, что захрапел сразу после ужина. Кудряво живёт мелюзга. Папа задумчиво чешет щетину, обращается к старшему.

— Ага. Фильм ужасов какой-то. — Гриша опускает тревожный взгляд в клетчатую скатерть.

— Не первый раз уже Казарский балаган наводит, и не последний. Если в полицию, конечно, не обратимся.

Гришу это напугало.

— Казарский? Так и не понял, он отец Тимофея?

— Отчим. — с нажимом произносит папа, отпивая крепкий кофе. — И про Тимофея. Сынок, я скептически отношусь к вашему общению.

И снова здрасьте. С каждым разом картина всё хуже и хуже.

— Мы не общаемся, просто вместе в школу ходим! — восклицает Гриша, поправляя бигуди на затылке. Мама шипит, мол, не трогай, а потом удаляется в комнату.

— Вот и не общайтесь. Такие детки плохо могут плохо влиять на тебя.

Гриша равнодушно пожимает плечами, словно его это не тронуло. Тимофей ведь тоже человек. Он даже иногда разговаривает! Да, прям говорит, вещает, что с ним случилось, какая песня ему сегодня по душе, что приснилось, как учителя наругали! Правда это ограничивается парой предложений, и про семью, к слову, историй никогда не было, но Гриша и такой ерунде рад.

***

С мыслями о соседе и воспоминаниями о сегодняшней ночи, он выходит на лестничную клетку. Мама, как обычно, вышла раньше. Ясное дело — директор. Почему-то захотелось, чтобы именно сегодня дорога до школы сопровождалась ею с ней, но свесившись с перил, вместо родной блондинистой шевелюры, Гриша видит медную растрёпанную макушку.

— Тима-а! — окликивает он, и тут же резво скачет по степенькам вниз.

Остановиться случилось прямо перед затылком Тимофея. Тот тупо застыл на пролёте между вторым и первым этажом, как преграда для вечно возбуждённого знакомого.

— Доброе утро!

Тимофей оборачивается. Аж тремор от его лица берёт. Таких красных уставших глаз Гриша ни у кого ещё не видел.  Радужки блестят небесно-голубым, будто слёзы смыли с них пыль. Взгляд устроил взбучку внутри Гриши, но он, откашлявшись, продолжает в оптимистичном настрое:

— Ну что пошли?

Тимофей едва заметно кивает, однако руку одёргивает. Ничего удивительного.

Свежесть мая дует в лицо ветром, треплет кудряшки. Деревья в сквере и кустики у родной пятиэтажки уже начали распускать почки, напоминая, что совсем скоро летний отдых. А пока придётся походить в ветровках и с рюкзаками за плечами.

— Ну что, как твои майские? Мы вот в Псков ездили к моей бабушке!

Тимофей тяжело вздыхает, пинает камень грязной подошвой.

— Никак.

Гриша смотрит на него — сутулого, тощего, идущего так, будто на ногах стоять сложно. Об осуждении он даже не думает. Только о жалости.

— Тим, всё нормально?

Тишина.

— Я слышал, что вчера кто-то кричал на вашем этаже...

Губы Тимофея скорчились в отвращении, но молчание он держит умело.

— Слушай, если что-то не так, ты всегда можешь сказать.

Напряжение между ними взрывается.

— Да не твоё это собачье дело! Достал!

Тимофей пустился дальше по аллее быстрым шагом. Гриша потерянно посмотрел ему в след. Только через несколько секунд дошло, что надо сделать.

— Ну прости пожалуйста! — кричит Гриша, догоняя.

— Молча иди, — раздражённо отвечает сосед.

В груди клокочет обида. Больше на самого себя. Надо было умудриться с такого бредового вопроса беседу начать!

Гриша порывается оправдаться, но застывает рядом с Тимофеем, когда видит тонкую белую палочку, зажатую между зубов и зажигалку у него в руках. Тимофей хмурится, прикрывает рукой непослушный огонёк, и наконец подносит его к сигарете. Дыхание Гриши перекрывает.

— Ты что? Тима, как ты... — пытается вымолвить он.

Вроде знает, что сейчас подростки часто балуются взрослыми вещами, только вот в таком обществе Гриша никогда не прибывал, и при нём никто в открытую не курил, ещё и возмущаясь тем, что он упрекать за это собирается.

— Я думал, это я Маугли, а ты ни разу сигарет будто не видел.

Тимофей сворачивает в сквер, плюхается на скамейку. Гриша садится рядом, решительно игнорируя тот факт, что они могут опоздать или быть замеченными за неподобающим для семиклассников занятием.

— У тебя совсем всё...

— Хреново, ага. И тебе я ничего не скажу.

— Почему? — скорушённо тянет Гриша.

— Потому что ты мне никто. — Тимофей выпускает дым.

— Не, ты конечно прав, но...

— Нет, дружить нельзя. А болтать ты со мной и так не хочешь.

— Что-о?! — обалдел Гриша. — В смысле?

— В школе ни разу не подошёл. Тебе тупо скучно.

Взгляды сцепились. Гриша съёжился. Он, вообще-то, тоже мог бы просто уйти. Держит только собственный принцип. «Возлюби ближнего своего». От этого устаёшь, зато совесть не мучает. Она из-за другого пинает изнутри. Нельзя же напрямую сказать: «я не разговариваю с тобой на переменах, потому что мне во-первых запрещают, во-вторых с тобой за компанию изобьют, если подойду».

— Но я хочу! Слушай, — Гриша чувствует, что речь притупляется, он уже на ходу соображает «верные» ответы, — мы можем общаться после уроков. Гулять, там, не знаю...

— А шо, думаешь, изгоем посчитают?

Тимофей нервно подносит сигарету к губам, снова затягивается. Даже не понял, что Гришины мысли, — к сожалению обоих, — прочитал. И в добавок загнал диалог в тупик. Теперь что? Теперь оба смотрят в землю, свесив ноги со старой скамьи, тушуются.

В голову приходит идея. Сумасшедшая, прямо как это утро.

— Давай тогда сегодня в школе буду целый день с тобой.

Тимофей кидает окурок на землю, притаптывает грязным кроссовком.

— А как же твои театральные подружки? — с вызовом спрашивает он.

— Я...Да пофиг мне.

Тишина травит воздух. Гриша не знает, что и кому хочет доказать, уже почти жалеет о своём порыве. А увильнуть — не вариант.

— Вот как.

— Вот так.

Тимофей улыбается. Замученно, отстранённо и грустно, будто он бежал марафон, достиг финиша и награда ему не так важна, как просто возможность передохнуть.

***

На перемене Гриша доказывает, что его слово — закон. Подходит к Тимофею. Тот сидит на полу по-турецки, проводные наушники обмотаны вокруг шеи, немного пропускают звук.

— Тим, — Гриша садится рядом, повторяя позу, — я на следующей перемене на репетицию, если что.

Тимофей старается смотреть с доверием, но получается плохо.

— А...Ладно.

И вот как с ним говорить? А вопросы по теме? А милая улыбка? А заинтересованность? Хотя вдруг это всё есть, просто он показывать не умеет?

— Мы, кстати, к девятому мая ставим спектакль. Вы должны будете со своим классом посмотреть, руссичка сказала.

— Я не люблю такое.

— Какое?

— Войну.

Точно. Надо было иметь ввиду, откуда он и кто такой! Грише хочется хлопнуть себя по лбу, но Тимофей подаёт голос:

— Но я бы выступил на таком спектакле, если бы меня взяли в театралку.

Не без амбиций мальчик.

— О как! Так запишись, почему нет?

— Идиот? Меня не возьмут, — Тимофей нервно теребит холёную подошву, — слишком много проблем приношу этой школе.

— Так ты не один такой! — настаивает Гриша.

— Ага, и буду первым изгоем, что ступил на порог актового зала.

Всё равно не причина. Искусство всех принимает. Даже вот такие, как этот — с хриплым голосом, мягкой «г», запинками и болезненным видом — имеют место на сцене.

— Всему можно научиться.

Судя по тому, что он отвернулся — не поверил.

— А давай ты к нам на репетицию зайдёшь? — осенило Гришу. — Посмотришь, что мы делаем, может, примешь решение!

Из глаз Тимофея вылетают искорки. Небольшие, едва заметные, но Гриша точно их увидел. Конечно, нет в них стопроцентного «да, хорошая идея», да и тема спектакля ему болезненно близка, но и одолжения достаточно. Наконец Тимофей становится больше похож на человека, чем на призрака.

— Только вот... Вряд-ли тебя пустят добровольно. — Гриша водит пальцем по подбородку. — Посиди рядом с дверью хотя бы.

Тимофей активно кивает, суетится, проверяет время.

— Я подойду, — утверждает он, закручивая наушники на кулак.

Трель звонка оглушает. Мальчики встают, Гриша прощается довольной улыбкой. Идёт до своего класса он победоносно, будто воскресил кого-то. Правда рассказать некому, вот что обидно: Тимофей для всех нелюдим, груб и странен. И для Гриши он таким был до этого разговора. Был.

Раз у Тимофея сейчас математика, то он точно задержится. А откуда Грише вообще известно его расписание?