Тени

В убогой квартире в Чайнатауне, одна комната которой служила и спальней и студией, были плотно завешаны все окна. У стен стояли исписанные холсты. Въевшийся запах краски и растворителя осел на поверхностях, отчего пространство комнаты казалось переполненным. 

Посреди этого хаоса, закинув ноги на мольберт, я раскачивался на стуле, уперев невидящий взгляд в белый холст напротив. Поток мыслей заполнял не только мой разум, но и тишину квартиры. Мои конечности не поспевали за работой мозга, чтобы оттолкнуть стул с бренным телом и привести в движение. Так я, не замечая, останавливался где-то на полуслове, и только закончив мысль, на секунду приходил в себя и снова запускал двигатель. В то время как механизму мыслей для хода не требовалось ничего. 

Упасть со стула и свернуть себе шею не должно составить большого труда. Ведь так? Я бы не расстроился, преломи себе хоть все позвонки. 

Меня волновали лишь Они. Окровавленный зной затуманенного рассудка воспроизводился едва уловимыми образами. Тусклый свет лампы прерывисто заполнял комнату. Также как и их силуэты с недолгими секундами тьмы становились заметнее. 

Лампочка залила шкафы светом после очередной осечки. По полкам разбежались, скрываясь в тёмных углах, плоды больного воображения, накапливая силу и взращивая новые щупальца. 

Я рисовал их не только в своём воображении, но и на холстах. Убогие карикатуры, походившие скорее на крик душевнобольного, нежели на произведения искусства. Они были разные, но в тоже время совершенно одинаковые. Глазницы каждого были пусты. Лишь бездонные пропасти подсознания. Чёрные дыры в бездушие. 

Я не хотел этого. Но головная боль и необъяснимые терзания заставляли мою руку снова и снова подниматься со сжимаемой пальцами кистью, смоченной очередным оттенком густой печали, и проводить ею по холсту, воспроизводя каждую омерзительную деталь этих назойливых детищ апатии. 

Кажется, взамен моим художественным истязаниям, они не трогали меня. Лишь скрывались в тени и каждый день крепли с удвоенной силой, в то время как я становился слабее, а разум уязвимее. 

Но сегодня мой каждодневный ритуал дал осечку. Разум и тело не сосуществовали единым целым. Кажется, я сам превратился в бесформенное существо, растекающееся по тёмным углам квартиры, наполняясь отчаянием, повисшим в воздухе. Чья-то невидимая рука потянула за ножку стула, и я вместе с ним повалился наземь, ударяясь головой об пол и чувствуя тяжесть холста, который с натянутым треском упал мне на лицо. 

Темнота окутала всё вокруг. Тени больше не мелькали перед глазами. Они слились с непроглядной бездной безумия. Ощущение неспокойствия приходило с нарастающим чувством угрозы. Мои сенсоры улавливали движение и чьё-то присутствие.

К телу всё ближе надвигался плотный сгусток энергии. Оставляя за собой холодное содрогание воздуха, к моей шее тянулись длинные руки-щупальца. 

Ледяные конечности коснулись лица. Разум был пуст, и всё что я ощущал это беспредельный ужас и обжигающий взгляд пары глаз, прикованных ко мне. 

Я не слышал стука сердца, не чувствовал дыхания, только глаза как будто всё ещё жили, пытаясь уловить и заставить мозг осознать то, что я вижу. Но я давно знал, чей это взгляд. Безумцу не нужно говорить о том, что он безумен. Это глаза единственного существа в этой комнате, чьи глазницы не были пусты. И в темноте, тонущей в морозном воздухе, беспредельная пустота этого взгляда ослепляла.

Я широко распахнул глаза. Луна пробивалась сквозь щель в окне. Её яркий свет беспокоил хранимые подсознанием ужасы. 

Тело болело. На губах чувствовался привкус железа. Тёплая густая влага скатывалась по подбородку. Приподнимая холст, я осторожно коснулся лица. Но полотно передо мной говорило всё за себя. Смешавшись с темнотой, брызги крови вырисовывали очертания профиля. Проведя подушечками пальцев по алым точкам, я оставил за ними размытые следы. Чем больше их становилось, тем яснее приходило осознание того, что́ именно затуманенный разум пытается отразить.

Но чего-то не хватало. 

Я повернул голову к окну, прижимая рукав к носу, кровь из которого не прекращала идти. В отражении виднелся силуэт. Из-за темноты нельзя было разобрать его очертания. И только свет Луны отражался блеском в глазах, чья пустота хранила в себе нескончаемые ужасы, а холод окутывал разум, притупляя чувства. Словно глаза невидимой тени, каждую ночь заполнявшей собой пространство комнаты. И именно этого не хватало на холсте – отражения бедствия, порождающего страх. 

Ему не хватало моих глаз.