Глава пятнадцатая. Прикосновение к небу

Выйти из зала было как родиться заново в чужом, слишком ярком мире. Давка, крики, эхо отдающейся в ушах музыки, всё ещё бьющейся в висках кровью. Я шла, держась за руку Светы, как слепая. Моё тело было пустым сосудом, из которого выплеснули всё — страх, ожидание, ту самую дикую энергию концерта. Осталась только дрожь, мелкая и непрекращающаяся, будто внутри лопнула струна, и теперь всё вибрировало на её обломках.

Мы протискивались через толпу у выхода, и Света что-то кричала мне на ухо про невероятный вокал Феликса, но слова доносились как сквозь воду. Я кивала, глядя в никуда. Тот самый жест, маленькое сердце, горел на сетчатке, как послесвечение от яркой вспышки. Он был реален? Или мне показалось? От этой мысли тошнило.

И вдруг чья-то рука легла мне на плечо, аккуратно, но настойчиво. Я вздрогнула, обернулась. Передо мной стоял невысокий, подтянутый мужчина в чёрном с логотипом тура и бейджем на шнурке. Его лицо было невозмутимым, профессиональным.—Извините, — его голос был тихим, но чётким, перекрывающим гам. — Вы Анна?У меня перехватило дыхание.Я кивнула, не в силах вымолвить слово.—Пожалуйста, пройдите со мной. Вам нужно за кулисы.—Что? — выдохнула рядом Света, её глаза стали размером с блюдца. — Что происходит?!Мужчина,не обращая на неё внимания, смотрел на меня.—К вам просит выйти Минхо. Он хочет поговорить.

Мир перевернулся. Нет, не перевернулся. Он просто съёжился до этой точки — до прикосновения к моему плечу, до этого невозмутимого лица, до имени, которое прозвучало не с экрана, а здесь, в липком московском воздухе. Я почувствовала, как ноги становятся ватными, а в ушах зазвенело.—Я… — начала я.—Иди! — Света впилась мне в руку, её пальцы впились в кожу. — Иди, ради всего святого! Я подожду тут! Беги!

Её азарт, её восторженный шок были такими чистыми, такими невинными рядом с леденящим ужасом, который сковал меня. Минхо? Со мной? Зачем? Ошибка. Должна быть ошибка. Может, это из-за того взгляда? Из-за того глупого жеста, который я неправильно истолковала?

Но ноги уже понесли меня за человеком в чёрном. Он ловко лавировал в толпе, прокладывая путь. Я шла за ним, как автомат, видя лишь его спину. Мы обошли здание, прошли через служебный вход, охрана пропустила нас по кивку моего провожатого. И тут накрыло тишиной. Относительная, глухая тишина длинного бетонного коридора, пахнущего краской, пылью и сладковатым запахом газировки из открытой уборной.

Меня подвели к двери. Охранник у двери отступил. Мужчина постучал, приоткрыл и кивнул мне.—Заходите.

Я переступила порог. Гримёрка. Небольшая, заставленная зеркалами с лампочками. В воздухе витали запахи грима, пота, лака для волос и чего-то сладкого — может, энергетик. И они были здесь.

Трое. Банчан сидел на стуле, склонившись над телефоном, лицо усталое, но сосредоточенное. Хёнджин стоял у зеркала, снимая с шеи массивные цепи, его отражение было острым, красивым, отстранённым. И Минхо. Он сидел на краю стола, одной ногой касаясь пола, и смотрел прямо на дверь, на меня. На нём был простой чёрный худи, волосы были влажными от пота, лицо без грима казалось моложе и резче.

Время остановилось. Я замерла у двери, не смея сделать шаг. Я была грязным пятном в их святилище. В своём сиреневом платье, в своих медных волосах, купленных чужими деньгами.

Первым заговорил Банчан. Он поднял голову, и его взгляд, тяжёлый, проницательный, на секунду остановился на мне. Он улыбнулся. Не широко. Скорее, уголками глаз. Устало.—Привет. Спасибо, что пришла сегодня, — его русский был ломанным, но чётким, явно заученной фразой. Но он сказал это. Мне.

Хёнджин обернулся, кивнул, быстро пробормотал что-то по-корейски, что, видимо, тоже было «спасибо», и снова уткнулся в своё отражение, будто стесняясь или не желая вторгаться.

А Минхо спрыгнул со стола. Он подошёл на пару шагов ближе, но не вплотную. Он смотрел на меня, и его взгляд был не таким, как на сцене. Он был… проще. Человечнее.—Да, спасибо, — сказал он. Его голос был тише, чем я представляла, чуть хрипловатым после концерта. — Ты пришла одна?

Я открыла рот, но звук не шёл. Я сглотнула ком в горле и закивала.—Спасибо… вам, — выдохнула я наконец, и голос сорвался на шепот. — За ваши песни. Они… они спасли меня.

Я не планировала этого говорить. Эти слова вырвались сами, грубые, неотёсанные, пахнущие всей той грязью, из которой они меня вытащили. Но я не могла соврать. Не здесь. Не сейчас.

Банчан что-то тихо сказал Минхо по-корейски, потом встал, потянулся. Он снова кивнул мне, уже более тепло, и вышел, потянув за собой Хёнджина, который на ходу натянул на голову капюшон. Дверь закрылась. Мы остались одни.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Напряжённой, но не пугающей.—Присаживайся, если хочешь, — Минхо махнул рукой в сторону свободного стула. Он снова присел на край стола, сохраняя дистанцию. — Ты в первый раз на нашем концерте?

Я осторожно опустилась на стул, боясь зашуршать платьем, сделать лишний звук.—Да. В первый. И… вообще на концерте.—Понравилось?—Я… — я снова запнулась. Как сказать «это перевернуло мой внутренний мир, но я не уверена, что выживу после этого»? — Это было невероятно. Вы… вы не просто поёте. Вы живёте там, на сцене.

Он снова улыбнулся, на этот раз чуть шире, и в глазах мелькнула искорка, похожая на ту, что я видела на фото.—Стараемся. Иногда кажется, что мы там и умираем немного, — он сказал это легко, с долей самоиронии, и от этого стало чуть проще дышать.

И понеслось. Он задавал простые вопросы. Откуда я. Как нашла их музыку. Я отвечала скупо, поначалу. Потом, глядя в его спокойные, внимательные глаза, которые не требовали, а просто слушали, я начала говорить больше. Я рассказала про серый город, про колледж, про одиночество. Я рассказала про тот вечер у радио, про песню «Тихий плач». Я рассказала, как их тексты становились единственными понятными мне словами в мире. Я рассказала даже про маму, про уход из дома, про общежитие и работу уборщицей. Я вывалила перед ним всю свою историю, как мешок мусора, только тщательно вычистив оттуда один, самый чёрный и липкий кусок — «Лабиринт», латекс, чужие взгляды и две тысячи за ночь. Это была ложь умолчанием. Но это была единственная защита, что у меня оставалась.

Он слушал, не перебивая, иногда кивая. Не с жалостью. С… пониманием? Нет, не может быть. С уважением к чужой боли, наверное.—Ты сильная, — сказал он наконец, когда я замолчала, иссякла. — Пройти через всё это одной… это требует храбрости.

От этих слов внутри что-то надломилось. Никто никогда не называл меня сильной. Лентяйкой, серой мышью, сукой — да. Но не сильной.—Я не сильная, — прошептала я, глядя в пол. — Я просто… не знала, как ещё выжить.

Он помолчал, потом вдруг потянулся к блокноту, валявшемуся на столе рядом с гримом. Вырвал листок, что-то быстро написал и протянул мне.—Вот. Если захочешь поговорить ещё. Не обещаю, что быстро отвечу. Мы всегда в разъездах. Но… если будет тяжело.

Я взяла листок дрожащими пальцами. На нём был написан латиницей юзернейм в телеграме. Просто логин. Ничего личного. Но это был мост. Хрупкий, тонкий, как паутина, но мост. Из его мира в мой.—Спасибо, — снова сказала я, уже не зная других слов.—Не за что, — он встал. Наша встреча подошла к концу, это было ясно. — Береги себя, Анна. И… приходи ещё, когда сможешь.

Я поднялась, сжимая в кулаке злополучный листок. Я кивнула, не в силах ничего больше сказать, и пошла к двери. На пороге обернулась. Он стоял посреди гримёрки, один, под светом ламп вокруг зеркал. Он смотрел на меня. И в его взгляде, который секунду назад был тёплым и поддерживающим, я увидела нечто новое. Грусть. Глубокую, тихую, взрослую грусть. Как будто он сквозь все мои вычищенные истории разглядел контур той самой, невысказанной правды. Или просто увидел отражение собственной усталости, собственного одиночества в моих глазах. Он не жалел меня. Он, казалось, понимал. И от этого понимания было и больно, и невыносимо светло.

Я вышла. Дверь закрылась за мной, отсекая тот мир — запах грима, свет ламп, грустные глаза Минхо. В коридоре меня ждал тот же стафф. Он молча проводил меня обратно к выходу.

Света набросилась на меня с вопросами, но я почти ничего не слышала. Я шла по московским улицам обратно к метро, сжимая в кармане платья смятый листок. Билет был использован. Концерт прошёл. Жест был получен. И теперь у меня в кармане лежал логин в мессенджере. Не решение всех проблем. Не любовь. Не спасение. Всего лишь… возможность сказать что-то в пустоту, которая, возможно, уже не будет такой пустой.

Но страннее всего было другое. Грусть в его глазах. Она жгла меня сильнее, чем восторг от всего произошедшего. Потому что в ней не было ничего от кумира на сцене. В ней был просто человек, который увидел другого человека. И, кажется, узнал в нём что-то знакомое. Что-то тяжёлое и настоящее.

И я поняла, что купила билет не на сказку. Я купила билет на встречу с реальностью. С их реальностью, полной усталости, грусти и работы. И со своей, которую мне теперь предстояло нести дальше. Но уже не совсем одну. С бумажкой в кармане и с грустью чужого человека в сердце, которая странным образом утешала больше, чем любая искусственная улыбка.