Апофеоз Искусства

… Тьма.  Игорь как можно посильнее сомкнул мокрые от слёз и пота веки. Прозрачные, солёные выделения подобием бурного ручья текли по лбу мужчины. Виски пульсировали с неистовой скоростью, сердце нещадно отбивало ритм безумца, что овладел дождём и окутал мрачный город в объятия бешеного и ненасытного ливня. Губы искажались в невнятном бормотании, идущим нота в ноту с сонатой богемоподобной тишины, чей нрав не удалось обуздать ни одному творцу, красота коей не видна слепым рассудком. Мертвенно белая пелена перед глазами сгущалась, будто утренний туман средь умиротворенного океана, готовясь показать творцу ЭТО. Ужасающе холодное, но такое восхитительное дуло старого револьвера плотно соприкасалось с головой мужчины. Пальцы дрожали и наотрез отказывались спускать курок. Однако, как только туманная пелена пред очами сменилась непроглядной, густой тьмой, Игорь дрожащим, ни то от страха, ни то от экстаза, голосом сказал: 

-"Всё готово... О боги, всё готово" 

Мужчина резко нажал на курок, барабан слегка прокрутился, тишину пробил мимолётный щелчок и... 

... 

Игорь был прекрасным, но абсолютно неизвестным художником. О его картинах не знала ни одна живая душа. Мужчина рисовал в подвале своего маленького частного дома - лишь в этом мрачном и одновременно прекрасном месте, где тьма и тишина таят свое блеклое дневное существование в полной неизвестности, а ночью, когда ослепляющий солнечный свет почил в бозе и огненная звезда томно зашла за недосягаемую линию горизонта, лишь тогда Тьма, оголодав, выползает из своих убежищ и порождает тех ужасных монстров, что снятся нам в кошмарах, те отвратные мысли, кои пробивают нашу голову перед блаженным сном - только здесь художник мог писать о своих чувствах, осуждая лишь себя в этих незаурядных работах бывшего филистера. Игорь видел романтику в загадочной непроглядной деве и её консонансной сестрице.

 Его первой картиной была богиня, что явилась к нему январской ночью в беспокойном сне, когда мороз писал свои работы на окнах его дома, а вьюга угрюмо завывала свою монотонную песнь. Художник узрел саму Арс - богиню искусства и свободы 

Это была странная, но безмерно великолепная женщина: её глаза горели ярчайшем светло-зелёным огнём, он не мог согреть Игоря в холодную зимнюю ночь, однако его душа билась в неописуемом экстазе от созерцания этого холодного пламени; в грудь Арс был грубо вставлен искривлённый кинжал, ни один писатель бы не смог передать её страдания, никакие слова не способны упасть таким грузом на сердце читателя, как измученный, но настолько сильный и светлый взгляд богини; те изорванные лохмотья, что носила на себе прекрасная Арс, парадоксально гармонировали с её величием, та грязно-голубая мантия с заплатками и дырявые карманы, из которых горой сыпалось золото, увядая в неизмеримой пустоте; её рот, точнее то пустое место, где он должен быть, сразу же наталкивал на тихие мысли, что замолкали, как только взгляд устремлялся на руки Арс. За спиной богини извивалось нескончаемое количество разных рук, старые и молодые, мускулистые и худые, обглоданные и разложившиеся. Каждая из них держала что-то, будь то кисть, молот, скребок и многое другое; прекрасные белоснежные локоны волос развивались на незримом и не ощутимом ветру, Арс была настолько же стара, насколько молода, богиня будто бы перерождалась с каждым мгновением, ей неизвестно время как единица, скорее как короткая зацикленная дорога, с которой может свернуть лишь сознание. 

Игорь проснулся тогда в холодном поту, но не от того страха, что пробирает нас после кошмара, художник дрожал от ужаса, лишь смутно осознавая, что созерцал, казалось, не одну вечность. Благоговейная красота на контрасте боли и горя. Ещё не до конца осознав как себя, так и свои действия, он бросился в свой подвал, дабы изрезать полотно отчаянием Арс. Ровно две ночи и один день Игорь неустанно расписывал несчастный холст, в глазах мутнело, сознание периодически проваливалось в блеклый, светло-серый туман, что не давал мыслям пробиться на холст и лишь ОНА выписывалась на полотне автоматизированными движениями кисти. 

В последнюю ночь, когда ощущение мира вокруг съёжилось до стен тусклого подвала, дрожащая рука творца дописала Арс и Игорь свалился в бессознательный сон, узрев богиню пред своими кроваво-красными очами, ту самую деву, что явилась ему в вечно мимолётном сне. Хотя сознание мужчины временно угасло, все то время в отключке он слышал ласковый шёпот, но не богини, нет, это был голос тихого безумца, что разрисовывал бетонные стены старым мелом, бормоча под нос ни то похвалы, ни то молитву. Нельзя сказать точно, сколько времени Игорь пробыл в пустоте, слушая неразборчивый шёпот неизвестного, но проснувшись он даже усмехнулся ощутив себя героем некой городской легенды, что покрылась плотным налётом гротеска, постоянно передаваясь из уст в уста и почти потеряв свою главную мысль. 

Последующие дни подвал творца заполнялся пейзажами невиданной красоты. Игорь часто изображал восхитительный город, что кажется смесью утончённой архитектуры старого Лондона, ярких неоновых красок Гонконга и вдохновляющей мрачности домов Санкт-Петербурга. Тёмные, угрюмые тона, на удивление, идеально контрастировали с яркой палитрой оттенков. Запястье художника неустанно выписывало кистью узоры, что складывались в невообразимо прекрасные натюрморты, портреты и абстрактные сатиры, кои таят в себе лишь смех над коммерческим искусством и восхваляют графоманство, будто сильно преувеличенный "божественный дар". 

... 

... Тишина

-"П-почему?" - Дрожащим гласом промолвил Игорь. 

Его рука рухнула на дешёвый раскладной стол, вновь разогнав тишину громким стуком. Мужчина пустым взглядом смотрел на револьвер, что выпал из его вялой хватки и лежал на бетонном, подвальном полу. Трудно описать те чувства, что переполняли мужчину в тот момент. Отчаяние блеклой бурей контрастировало с неким разочаровывающем облегчением. 

-"Нет-нет-нет... Не-е-е-ет, я просто не разглядел. ДА! Я просто не увидел её." - с отчётливым безумием в голосе бормотал художник

Он вновь схватил револьвер и дрожащими руками, судорожно зарядил три патрона. Тихие смешки сопровождали сие действо, разрывая рассудок Игоря. Нет больше того изначального страха, той боли, тех невыносимых мук, что разъедали художественной кислотой гниющее сознание. Он вновь поднёс изляпаный красками револьвер к виску. Вот оно, то родное и ужасающее чувство агонирующего экстаза. Художник стоял напротив той девы, что и впустила его на этот незримый путь - Арс. Влекущая за собой весь гнев, истязания и прогресс прошлого, лицо Игоря исказила безумная улыбка. Тот самый щелчок снова пробил маниакальную тишину и... 

... 

Время не щадит никого, в том числе и талант великолепного и тихого художника. С каждым днем идеи оставляли разум Игоря и лишь тусклая подвальная лампа томно разъедала задумчивую сетчатку. Холст казался ещё более белым и пустым, будто взгляд отчаявшегося слепца. И лишь любование прошлыми работами хоть немного грело сердце. 

Недели сменяли друг друга в бесконечных догонялках времени, продуктивность художника падала настолько же стремительно, как  зимние сумерки окутывали город. Картины, что он раньше лелеял и обожествлял, выявлялись в его очах, как настоящие апофеозы уродства, бывший контраст дилетантски внимал на создателя, ранее прекрасный и великий неоново-серый город, ныне выглядел будто забродивший обыватель бара, решил забрести в уборную, опошлив её стены своими разложившимися мыслями. Только Арс была всё также прекрасна, как и в былое время, казалось даже, будто краски обрели лишь больший контраст, а абстракция стала загадочнее и явственнее. Игорь проводил всё больше времени в своей бетонной темнице, сидя часами пред пустым холстом, погружённый в свои мрачные, полые мысли, он в нарастающем отчаянии внимал сладкой симфонии творческой тишины. Семья и друзья перестали видеться с мужчиной. Многие переживали за психическое состояние Игоря, однако он с ярым, даже чрезмерно настойчивым, блеском в глазах доказывал, что всё прекрасно. В конце концов полностью оборвав любые связи с людьми, оскалившись на всякого живого, художник стал абсолютным отшельником и всё свободное время проводил в подвале. 

С наступлением весны творческий кризис ощущался неподъёмным камнем, плотно придавившем душу Игоря. Бешеное сердце непоколебимого  творца превратилось в тлеющий окурок отчаяния зажатого в губах мужчины. Ранее восхищающая и манящая подземная комната вылитая тихим, чёрным золотом и укреплённая слоновой костью предстала угнетающей темницей с контрастными оковами, истлевшей верой и мертвым мрамором мимикрирующем в серый бетон. 

Целыми днями Игорь лишь взирал в тёмное окно кухни, затягиваясь дешёвыми сигаретами и выпивая виски с кофе. Особенно тоска доставала его в дождливые, сумрачные дни, когда гул прохожих и машин стихал и терялся в монотонном ритме дождя. Молнии томно сверкали где-то в недосягаемом небе, а гром, словно стесняясь лишней огласки, изредка напевал свои мимолётные тяжёлые песни. 

- "Что-ж так паршиво-то всё?" - пустым голосом спрашивал Игорь не то самого себя, не то бога. 

Тьма уже заразила своей молчаливо-ужасающей чумой полый дом истлевшего творца и лишь мерный такт старых часов не давал мужчине окончательно выпасть из мнимой реальности в ещё более мнимый мир собственных мыслей. В этой, несомненно удручающей, обстановке, казалось, будто немое эго Игоря оскорблённо вопит в безмолвной агонии, истязаемое творческим либидом алкающем заполненные шедеврами холсты. 

-"Я лелеял недостижимую мечту, когда должен был стремиться к цели." 

Его взгляд манерной случайностью упал на дальний кухонный шкафчик. Мужчина медленно потушил бычок и неохотно поплёлся в сторону загадочного объекта, что он, буквально, сверлил усталым взором. Шаги тяжёлым эхом отзывались по кухне, тьма постепенно рассеивалась в глазах Игоря заполняя пространство блеклыми красками. Преодолев недолгий путь художник тревожно открыл дверцы и принялся похотливо разглядывать содержимое. Бутылки старого алкоголя, что он часто покупал для праздников, но так и не осушал полностью стояли короткой вереницей, ожидая предсказуемой развязки. 

Игорь начинал застенчиво, попивая маленьким глотками. Однако с каждым днем шкаф пустел с резко возрастающей скоростью. Ненасытное эго художника наслаждалось каждой каплей горячительного напитка и требовало всё больше сего одурманивающего нектара. Вино уже не давало былого эффекта и, не мелочась, мужчина перешёл к значительно более крепкому алкоголю. 

-"Не дрогнет понынь рука забвенья на лик искусства , покуда есмь сия драгоценная заливка" - опъянёнными архаизмами молвил художник. 

Бутыль за бутылью, и красивая, искусная речь высокого человека, начала походить на изрекания пьяного сноба, чьё нелепое использование архаизмов и даже историцизмов, вогнало бы в посрамную краску любого лингвиста и филолога. Однако, всё же и были положительные стороны гнильской зависимости - картины. Каждый вечер Игорь расписывал пустовавшие неделями холсты невиданными доселе пейзажами. Мастерское владение кистью не искажалось даже трясущимися руками бесстыдного пьяницы. Творческое либидо ликовало в неустанном художественном оргазме, извиваясь на ворсе кисти шокирующими, непропорционально гармонирующими узорами, состовляющими небывалой красоты картины, что не способен описать ни один - будь то утончённый писатель-гурман или поэт-любитель - творец, владеющий силой слова. 

Опъянённая продуктивность всё же стремительно падала. Игорь порой даже боялся посмотреть в глаза Арс, чей взгляд, казалось, был полон тоскливого осуждения. Но он творил. Пусть работы и начали походить на окрас дилетанта, а палитра теряла цвет за цветом, но кисть всё с тем же(?) энтузиазмом выписывала узор за узором. Однако, вскоре и этот запал сошёл на нет и расправленные в алкогольном храме стеклянные крылья, что опъянённым взглядом кажутся священной призмой, предстали очам лишь неумело мимикрирующим колейдоскопом. 

И вновь вечно буйная пара: Эго и Творческое Либидо взвопили немым воем, что осязаемым звуком заполнил полый разум вогнав его в экстаз, сопровождаемый острой душевной болью и осознанием своего бессмысленного труда. Отчаяние в который раз окутало дом художника своим сладко-гнилостным запахом. 

... 

Оглушающе громкий выстрел разрывающим барабанные перепонки эхом пронёсся по одинокому убежищу художника, слоновая кость треснула и разлетелась в дребезги оголив мёртвому взору всю суть и истину его Жизни. Нелепое и жалкое тело с глухим стуком рухнуло на залитый красками бетонный пол. Изнемождённая кровь неторопливо выбиралась из заточения бесконечного марафона и вскоре окрасила разноцветную бетонную поверхность в темно-бордовый цвет. Однако ни бесполезное мёртвое тело и ни вся плачевность ситуации вгоняли в ужас, а истинный и неподдельный восторг плавно переходящий из искрящегося кремния восхищения в оголтелый, бушующий рагнарёк страха и трепетания перед настоящим, а главное абсолютно имманентным апофеозом искусства... Последней работой глупого, но такого парадоксально гениального художника.

(И кровью несчастного, блудного пилигрима, восхваляющего Арс, дополнен был портрет мира, что утерян в безмолвной тьме, ибо нет у люда чувств и разума, дабы узреть сей фолиант искусства и не отдать свое существо в оголодавшие объятия тентаклей безумия, вознесясь в забвенную тьму.) 

... 

Стагнация. Священный молох искусства уже готов забрать ещё одну покорную лишь одному ему душу. Игорь сидел в углу своего бесценного бункера и вглядывался в выложенные слоновой костью стены. Доселе невиданное им никогда ранее отчаяние гноящейся тоской разъедало шаткий творческий нимб. Измотанные веки опухли, белки глаз покрылись ярко-красными капилярами, а жалкий, бездушный, пьяный взгляд на пару с измученным слухом застыли в ощущении безмерного диссонанса немой симфонии тишины в совместной композиции хаотичного оркестра сознания. Пред очами мелькали моменты, что, будто хорошо заточенная катана, безболезненно убивали остатки и без того значительно поредевшей армии идей. Однако не долго Игорь вгонял себя в тоскливое безмолвие. Резкое и яркое, словно вид самой Арс, осознание во мгновение поставило художника на вялые ноги. Он с трудом сделал первый шаг к лестнице ведущий на выход из блаженно ужасающего заточения. Каждый новый шаг сопровождался абстрактным треском и абсолютно противоречивым запахом... Свободы?

-"Я знаю... Что делать... - холодно и с явным трудом пробормотал Игорь - Я умру... Нет... Я рискну во имя последнего холста" 

Шатаясь и еле-еле держа кислый ком в горле, художник шёл в спальню. Тьма нежно окутывала опъянённый мозг в свои загадочные объятия и будто бы влекла к заведомой цели. Лишь симфония тишины звучала необычайно тревожно, заставляя Эго с Творческим Либидом в ужасе трепетать, при этом разрывая друг друга в грешном и до ужаса извращённом безумном танце. Мужчина упал на колени перед небольшим пыльным комодом. Только сейчас его мозг слегка протрезвел и уже почти понял к чему всё идёт, но...

-"Я... Я - слезы резвыми каплями скатывались по розовым щекам, падали и с мёртвым стуком разбивались о деревянный пол, тихими нотами откликаясь в оглушающе немом оркестре Тишины - всё хорошо, Арс нужен я... Ей нужна картина... Ей нужен шедевр."

Игорь трясущимися руками приоткрыл дверцу комода. Он аккуратно заглянул в него, подбадривающе ухмыльнувшись. И вот ОН...

Зрачки задрожали и разлились истерическими слезами, взирая на содержимое. Неподдельный ужас вперемешку с высшей формой отчаяния окутали художника. Страх черной смолой заполнял сознание. Вязкий, гнилостный запах продирал ноздри. Тишина сжимала сердце когтями незримого монстра, вынуждая жертву биться с неистовой скоростью. Револьвер был необычайно ярок среди непроглядной тьмы. 

Слегка проржавевшая сталь и легкий запах пороха загоняли рассудок художника в объятия тентаклей безумия, что так жадно обвивали тело Игоря, извиваясь где-то глубоко во тьме. Однако ужас и сумасшествие не успели окончательно окутать мужчину и на замену резко, также резко как и осознание шанса, что он получил, пришло смирение. Игорь медленно поднял револьвер и дрожащей рукой приставил дуло к виску. Мимолётный щелчок пробил тишину и перед глазами на мгновение пронеслось ЭТО. 

Как писатель, я искренне сожалею, что не могу описать то, что увидел художник. Мне даже пришлось сломать непроницаемую четвёртую стену, дабы читатель понял насколько же невероятный образ всплыл в голове Игоря. Однако чувства, кои испытал бы каждый разумный человек, увидя сей шедевр, я постараюсь передать. 

Контраст картины заставлял сердце гореть хладным пламенем, не тем, что въётся из глаз Арс, сие пламя являет собой нечто чистое, непорочное, истинное. Взгляд, даже случайно и мимолётно брошенный на работу, задрожал бы в ужасающем восхищении, словно вся суть вселенной передана в символических образах и гротескных тонах. Сознание, именно здесь, в этот абсолютно индивидуальный и уникальный карманный город каждого человека вошли настолько разные и противоречивые золотые колоссы, что разрушали старые дома, разрывали меркантильное и полное предрассудков население, оставляя после себя пустые, чистые участки и свободу, свободу ума, свободу души, свободу сознания. Ноги Игоря подкосились и он с грохотом свалился на пол. Всё тело пробирала дрожь неподдельного изумления. Художник лежал в кромешной тьме на деревянном полу и внимал, внимал биению собственного сердца, знакомой, но такой гармоничной симфонии тишины и чувствам, брулящей магме обжигающих душу чувств, что сожгли буйную пару Эго и Творческое Либидо, оставив лишь ЭТО - Апофеоз Искусства.

Как только ощущение мира вернулось к художнику, он сразу же вскочил, схватив револьвер, и быстрым шагом направился в своё потрескавшееся убежище. По пути Игорь не замечал ни десятки пустых бутылок, ни хаотичности своих движении, глаза отказывались созерцать скучные краски мира и взирали лишь в воспоминания, разглядывая мимолётный образ, что явился гонцу Искусства. Он с яркой дерзостью ворвался в подвал, резким движением руки опрокинул старый холст и чёткими движениями установил новый, выхватив револьвер и кисть. 

-"Я покажу им, всем людям, всем разумам, как выглядит мир, как выглядит БОГ!" - с явным безумием взвопил Игорь, бросив кисть и расписав мелом стены. Набор бессмысленных слов и вырванных из контекста фраз заполнили подвал. 

Исчерпав мел художник перебросил взгляд на пустой холст. Жадными очами он взирал на тускло освещённое белое полотно и видел, видел как великолепно и просто, будто усталая дева в объятиях своего любимого, ложиться ЭТО на готовый к исповеди холст. Холод медленно пронизал тело художника, это было что-то новое, что-то иное, новый гость слегка обескуражил Игоря, но не остановил, даже дойдя до костей, он лишь зажигал хладное пламя в уже точно не живой, но и далеко не мёртвой груди. Неуклюжей, веющей некоторой манерностью, походкою мужчина подошёл к холсту, резвым движением руки схватил кисть и... Начал творить. Несколько блаженных часов он исписывал холст ЭТИМ, однако воспоминания постепенно угасали и в смятении Игорь ускорялся. Движения становились резче, хотя это ничуть не портило качество работы. Кисть в руках художника будто кружилась в прекрасном и мягком танце, выводя невероятные пируэты, что недоступны даже самым способным творцам. Незваный гость уже не ощущался телом мужчины, лишь редкие смешки давали понять, что хозяин лишь издевается и смеётся над всеми попытками отвлечь его от ЭТОГО. 

Вдруг кисть застыла на месте. Игорь холодным взором всматривался в незаконченную работу. В немом сердце начали закипать старые чувства и вулкан эмоций уже готов был излить прозрачную, солёную лаву. Как вдруг мужчина выхватил револьвер, вытащил барабан, будто бы годами отработанным движением, вставил три патрона, прокрутил и приставил дуло к виску. Секундное чувство лёгкого страха и экстаза окутали сознание, но даже среди самых скрытых и незначительных чувств не затисалось Сомнения. Художник спустил курок и вновь мимолётное видение. Однако он не испытал того неподдельного восхищения, а лишь некую вялость, что намекала на сильное ослабление гарнизона. Боле невозможно было сдерживать проснувшийся вулкан. 

Игорь незамедлительно вернулся к картине. Те же отточенные движения и непостижимая скорость, но чувствовалась какая-то слабость. Она становилась явственнее с каждым изгибом кисти. Глаза переставали гореть тем холодным безумием и лишь искрились легким огоньком забвения. Однако резкая смена душевного состояния никоим образом не сказывалась на предстоящем просветлением.

Часы сменяли друг друга и лишь темп работы оставался прежним. Лоскутки тьмы обволакивали изнемождённый взгляд, заставляя вглядываться во всё более и более тускло освещённый холст. Уставшая рука с трудом поддерживала былую скорость. Истлевшая вера в искусство пошатнулась и рухнула в беспросветную бездну, к низине башни, что выстроена из крепчайшей слоновой кости. Остался лишь долг, ни цели, ни смысла, только долг.

И вновь воспоминания подводили Игоря. Рука предательски задрожала, сознание впало в тревожный трепет. Художник знал, что нужно делать, он в ужасе вслушивался в абстрактный треск костей.  Очи слепым взором вглядывались в чернеющую пустоту. Несколько секунд и глаза покрыл обжигающий, незримый огонь. Осталось лишь она, блаженная, забвенная и такая загадочная...