Глава тринадцатая

Ваня проснулся и первым делом посмотрел на свои руки. Солнце так же липло к пыльным обоям, а из кухни доносился запах яичницы. Никакого грома, никаких разверзшихся пропастей. Просто еще один вторник.

— Ваня, ты оглох? Я кому говорю, за стол садись! — голос матери долетел из кухни.

Он вошел, стараясь ни на что не смотреть. Мать возилась у плиты, её халат на спине промок от пара. Она снова начала свой ежедневный ритуал: нытье про прогулы и про Виталика с его компанией, от которой «добра не жди». Ваня смотрел, как на её шее при каждом крике натягивается тонкая жилка.

— Поиграй со мной! Ва-а-нь! — маленькая Нина дернула его за край футболки.

Её ладошка была липкой от варенья. Ваня посмотрел на сестру сверху вниз. У неё были огромные, прозрачные глаза — такие же были у Пети в ту последнюю секунду. Внутри у Вани что-то противно зазудело. Ему захотелось не просто уйти, а чтобы она исчезла. Чтобы все они исчезли. Он резко, почти грубо, вырвал край футболки из её пальцев.

— Отвали, Нин. Уйди в комнату.

Девочка замерла, её губа мелко задрожала, но Ваня даже не шелохнулся. В нем не екнуло ни капли жалости. Только холод.

Отец за столом даже не поднял глаз от газеты. Свет из окна падал на его небритое лицо. Он видел, как Ваня толкнул сестру, слышал, как кричит мать, но перевернул страницу.

Ваня встал, оставив тарелку полной, и вышел в коридор. Где-то в глубине коридора, там, где было темнее всего, ему на секунду показалось, что у вешалки стоит кто-то лишний. Кто-то тихий и очень знакомый.

Повернув голову и прищурив глаза Ваня понял, что никого там нет. Возможно, что это просто его бурная фантазия.

Ваня долго стоял в прихожей, глядя на свои ботинки. Ему не хотелось выходить. Казалось, что как только он переступит порог, на него обрушится всё то, от чего он так старательно отгораживался утром. Но сидеть в четырех стенах, слушая, как мать гремит посудой, было еще хуже.

Он вышел. В подъезде воняло чем-то кислым и старой мочой. Ваня спускался медленно, считая ступеньки. На втором этаже лампочка мигала, издавая трескучий звук. В такт этому звуку в висках пульсировала тупая боль.

До «коробки» — старой спортивной площадки — он шел минут двадцать, хотя там было всего три дома.

Виталик и остальные были уже там. Они не играли в футбол. Они просто сидели на облезлых трибунах, как стая ворон. Ваня еще издалека услышал их громкий ржач. В центре, как обычно, стоял Виталик. Он что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а мелкий Пашка стоял перед ним, втянув голову в плечи.

Ваня подошел молча. Никто не прервался, только Виталик мазнул по нему быстрым, оценивающим взглядом.— О, явился, — Виталик не сменил позы, продолжая удерживать Пашку за шиворот. — Слышь, Вань, у тебя чё с лицом? Ты как будто покойника увидел. Или зеркало дома нашел?

Пацаны загыгыкали. Ваня сел на холодную металлическую перекладину. Металл леденил даже через джинсы. — Нормально всё, — коротко бросил он.— «Нормально», — передразнил Виталик. — Ты какой-то тухлый стал. Раньше хоть огрызался. Скучно с тобой.

Виталик резко толкнул Пашку в грудь. Пацан отлетел назад, запнулся о корень дерева и едва не растянулся. — Иди, принеси сигарет. У киоска стрельни — крикнул Виталик вслед убегающему мелкому.

Ваня смотрел Пашке в спину. Внутри не было ни капли сочувствия, только глухое раздражение. Зачем Паша терпит? Зачем он сюда приходит? Он смотрел на него как на насекомое, которое скоро раздавят, и это было лишь вопросом времени.

— Ваня! — голос из-за спины заставил его подпрыгнуть на месте.

Он обернулся так резко, что в шее что-то хрустнуло. У входа на площадку стоял Соловьев. В гражданском, в старой кожаной куртке. Он не улыбался. Он просто стоял и ждал, пока Ваня подойдет.

Виталик на трибунах сразу притих. Весь его пафос куда-то делся, он начал усиленно разглядывать свои кроссовки.

Ваня на негнущихся ногах пошел к следователю. Каждый шаг давался так, будто он шел по колено в воде.

— Здорово, Иван, — Соловьев не протянул руки. — Разговор есть. Не здесь. Пройдемся до магазина?

Они пошли по узкой тропинке. Соловьев молчал долго, давая Ване возможность самому накрутить себя. Слышно было только, как под ногами хрустит мелкий гравий.— Мать Пети ко мне приходила, — наконец сказал Соловьев. Голос был сухим, без эмоций. — Принесла тетрадку. Петя там дневник вел. Много интересного написал. Про то, как ты изменился.

Конечно, это не улика, но зацепка для Соловьева.

Соловьев остановился и в упор посмотрел на Ваню. Его глаза были как два сверла.

Ваня почувствовал, как во рту стало горько. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я ничего не делал, — выдавил он, глядя в землю. — Я пока не говорю, что ты делал. Я говорю, что ты „знаешь". Подумай об этом. Ночью подумай. Времени у тебя осталось — неделя, не больше. Потом дело закроем, но уже по-другому.

Соловьев развернулся и ушел, не прощаясь. Ваня стоял один посреди двора. Вечерело. Тени становились длинными и ломаными. Он поднял глаза на окна ближайшего дома и замер.

В окне первого этажа, за пыльным стеклом, стоял человек. Тень была нечеткой, но Ваня узнал этот наклон головы. Петя. Он стоял там, в квартире, и просто смотрел. Ваня моргнул, тряхнул головой — стекло было пустым. Просто отражение голых веток.

Но когда он пошел прочь, ему показалось, что за его спиной, в паре шагов, кто-то тоже наступил на гравий. Ваня остановился. Тишина. Он прибавил шагу. Кто-то шел следом, точно в его темпе.