Первый поцелуй

Той ночью они почти не спали. Сидели у камина, пили чай — Люциан впервые за двести лет сделал глоток не из вежливости, а потому, что ему захотелось тепла, — говорили и молчали. Клара перебирала его пальцы, такие длинные, бледные, с едва заметной синевой под ногтями, и удивлялась, что они не обжигают холодом, как раньше. Скорее напоминают камни, которые долго пролежали на морозе, но начинают оттаивать в тёплых руках.

— Ты изменился, — сказала она около трёх часов ночи, когда угли в камине покрылись пеплом, а за окном перестал идти снег.

— Изменился, — согласился он. — Я не знаю, как это объяснить. Восход не убил меня — он выжег что-то внутри. То, что заставляло меня охотиться. Голод остался, но теперь он... тише. Как старый пёс, который уже не гоняется за зайцами, а просто лежит у порога.

— И что же ты ел в Венеции? — спросила Клара с профессиональным любопытством журналиста.

Люциан усмехнулся — первый раз за всю их ночь, и усмешка вышла кривая, почти смущённая.

— Крысиную кровь. Звучит отвратительно, но... она дешёвая, доступная и никого не убивает. В Праге я нашёл скотобойню, где мне позволяли... ну, ты понимаешь. Хозяин думал, что я просто странный парень с жестокими привычками. В горах — голодал три дня, пока не наткнулся на мёртвую лису. Я не горжусь. Но я никого не убил. За три месяца — ни одного человека.

Клара молча сжала его руку.

— Завтра я куплю говяжьей печени, — сказала она просто. — Говорят, сырая печень — почти как человеческая по составу. Не знаю, правда ли это. Но попробовать стоит.

Люциан долго смотрел на неё, потом закрыл глаза и прошептал:

— За двести лет никто не пытался меня накормить. Только напоить святой водой да проткнуть осиновым колом.

— Тогда привыкай, — Клара подбросила в камин новое полено. — У меня, между прочим, в следующей книге будет целая глава о питании ночных созданий. Придётся быть подопытным кроликом.

Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но это был смех. Настоящий.

Утро они встретили вместе. Клара проснулась на рассвете от того, что солнце залило комнату бледно-розовым светом, а Люциан сидел в кресле у окна, задёрнув шторы почти до конца, но оставив тонкую щель. Луч упал на его лицо — он не сгорел, не закричал, только зажмурился и сжал подлокотники с такой силой, что дерево треснуло.

— Больно? — спросила Клара, садясь на постели.

— Привычно, — ответил он сквозь зубы. — Но лучше, чем в первый раз. Горные рассветы были адом. Этот — просто чистилище.

Она подошла, задернула шторы плотнее, взяла его за руку.

— Посмотри на меня.

Он открыл глаза. В них действительно уже не было той пустоты — скорее боль, но живая, острая, человеческая. Клара встала так, чтобы закрыть его от света своим телом, и поцеловала в лоб. Губы на мгновение прилипли к ледяной коже — и вдруг почувствовали лёгкое тепло.

— Ты не мёрзнешь? — спросила она.

— Меньше, — сказал он удивлённо. — Раньше в это время я был как лёд. Сейчас... как холодный камень в тени. Это прогресс.

Клара улыбнулась и потащила его на кухню — варить тот самый кофе с корицей, о котором обещала год назад.

У плиты случилось нелепое: Люциан не умел заваривать кофе. Двести лет он не держал в руках ничего горячее чашки с чужой кровью. Он смотрел, как Клара мелет зёрна, сыплет специи, наливает воду, и его лицо было лицом ребёнка, впервые увидевшего фокус.

— Можно мне просто подержать кружку? — попросил он.

Она налила ему полную, самую большую, с отбитой ручкой. Он обхватил её ладонями и просто стоял, впитывая тепло. Потом поднёс к носу — вдохнул запах. И заплакал. Без звука, одними глазами.

— Последний раз я чувствовал кофе... — прошептал он, — меня ещё не обратили. Это был Стамбул. 1683 год. Я был солдатом.

Клара обняла его со спины, прижалась щекой к его лопаткам.

— Значит, впереди много «последних разов», которые станут первыми.

Он кивнул, вытер щёку рукавом её халата и сделал глоток. Кривился, морщился — горечь, непривычная для языка, который два века знал только вкус металла, — но пил до дна.

Через три дня Клара поняла, что скрывать Люциана от мира невозможно и не нужно. Он не мог выходить днём — солнце всё ещё жгло, оставляя на коже волдыри, если он задерживался под лучами дольше минуты. Но ночами они гуляли по Лондону как обычная пара — если, конечно, можно назвать обычной пару, где мужчина кутается в чёрный плащ до бровей, а женщина держит его под руку и рассказывает о политических скандалах.

В начале января они зашли в тот самый книжный на Черинг-Кросс, где Люциан когда-то купил «Гостя из тьмы». Продавец, пожилой джентльмен с моноклем, узнал Клару по фотографии в газете (она теперь была известной журналисткой) и чуть не упал в обморок.

— Вы — та самая Элис Нортвуд? — прошептал он.

— Я — та самая, — кивнула Клара, покосившись на Люциана. Тот отвернулся к витрине, но уголки его губ дёргались вверх.

— У нас выстроилась очередь! Люди хотят автограф. Говорят, ваша книга... это не просто роман. Это исповедь. Вы будто сами жили среди теней.

— Живу, — просто ответила Клара. — И буду жить.

Она подписала пять экземпляров, а потом они вышли в промёрзший переулок, и Люциан наконец рассмеялся — громко, почти раскатисто.

— Ты теперь знаменитость. А я — твой тёмный секрет.

— Ты — мой главный редактор, — поправила она. — Потому что с сегодняшнего дня ты будешь читать всё, что я пишу, до того, как это уйдёт в печать. Мне нужен взгляд со стороны. С той стороны.

Он кивнул серьёзно.

— Договорились. Но если ты напишешь что-нибудь слишком сентиментальное, я сожгу рукопись.

— Рукопись не сожжёшь — она у меня в голове. А голову, надеюсь, ты тоже не тронешь?

Ладонь легла на щёку Клары — не так, как если бы он хотел удержать, а так, будто проверял, не растает ли она от одного этого прикосновения. Кожа была холодной, но не той мёртвой стужей, которой веяло от него в первые минуты встречи, — теперь от пальцев исходил странный, непривычный для него самого полухолод. Как от камня, который всю ночь пролежал у моря, а на рассвете его коснулся первый луч.

Он вглядывался в неё, пока приближался, и Клара успела заметить, как невесомо дрожат его ресницы — не от страха, от непривычки быть так близко к живому теплу. Когда их губы встретились, она не услышала ни вздоха, ни звука — только шелест его пальцев, скользнувших ей в волосы у затылка.

Поначалу поцелуй был почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки, застывшей на стекле зимой. Но потом он будто позволил себе чуть глубже вдохнуть её — и всё изменилось. Не то чтобы его губы стали теплее — нет, просто где-то на границе их дыханий возникло то самое "промежуточное". И Клара поняла: это не температура, это его сдерживаемое "почти живое" желание, которое он боялся выпустить.

Его губы двигались медленно, очень осторожно, словно учились заново. Сначала — нижняя губа Клары, чуть задержавшись на уголке рта, где самое тонкое место, потом — короткое, едва уловимое движение, чтобы встретиться снова. Вкус у него был странный — не соли, не металла, как можно было ожидать. Что-то дальнее, забытое: озоновый воздух перед грозой, или первая капля дождя на сухую землю, или отблеск на льду, который вот-вот растает.

Клара не понимала, сколько это длилось. В какой-то миг её собственные пальцы сами поднялись к его воротнику и сжали ткань — не удерживая, а позволяя ему знать: я здесь, я не боюсь твоего холода, я живу им.

И тогда он на секунду замер. Их губы ещё соприкасались, но поцелуй уже окончился — так море отступает от берега, оставляя на песке влажный след. Он отстранился ровно настолько, чтобы их дыхания всё ещё смешивались, а лоб коснулся её лба.

В его глазах было то, чего она не видела раньше: удивление. Он и правда не знал, что поцелуй может быть не актом обладания.

— Не трону, — сказал он, отстраняясь. — Это единственное тёплое место во всей вселенной, где я хочу остаться.

В феврале случилось нечто, чего не ожидал никто. Клара получила письмо от издателя из Парижа: «Гость из тьмы» номинирован на престижную литературную премию. Приглашали обоих — автора и... автора, потому что Люциан теперь значился как соавтор. Он помогал ей со второй книгой, «Рассвет в полночь», где рассказывалась уже их общая история — без прикрас, но с изменёнными именами и местами.

— Ты должен поехать со мной, — сказала Клара, сидя на подоконнике и болтая ногами.

— В Париж? Днём? — Люциан отложил корректуру. — Ты забыла, что я превращаюсь в пепел при солнечном свете?

— У нас есть вагон первого класса с плотными шторами. И ночной поезд. И огромная шляпа, в конце концов.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты что, серьёзно?

— Я журналист. Я всегда серьёзна, когда речь идёт о приключениях.

Они поехали через туннель под Ла-Маншем — в отдельном купе, окна которого были заклеены чёрной бумагой. Кондуктор удивился, но за десятифунтовую банкноту согласился не заходить до самого Парижа. Всю дорогу Люциан сидел, уткнувшись лицом в плечо Клары, и слушал, как стучат колёса.

— Страшно? — спросила она.

— Нет. Странно. Я не покидал Лондон двести лет. А теперь еду в Париж. С женщиной. На литературную премию.

— Жизнь полна сюрпризов, дорогой.

В Париже было пасмурно — низкие свинцовые тучи затянули небо на все три дня церемонии. Люциан смог выходить на улицу даже днём, кутаясь в плащ и надвинув шляпу на глаза. Они гуляли по набережным Сены, ели круассаны (он — просто нюхал, она — с маслом и джемом), и Клара показывала ему собор Парижской Богоматери.

— Я был здесь, — неожиданно сказал он. — В 1790-м. Революция. Я прятался на колокольне. Там было холодно и пахло летучими мышами.

— А теперь здесь тепло и пахнет вафлями, — ответила Клара и сунула ему в руку бумажный кулёк с горячим каштаном.

Он держал его, как святыню.

Премию они не получили — обошёл какой-то норвежец с романом о рыбаках. Но Клару пригласили в турне по Европе, и она согласилась, выторговав условие: в каждом городе её будет сопровождать «личный ассистент» (Люциан) и ни одно выступление не начнётся раньше полудня.

Они объехали Берлин, Вену, Рим и Барселону. В Риме Люциан впервые за долгое время попробовал настоящую еду — Клара уговорила его на маленький кусочек пасты с трюфелем. Его вырвало через десять минут, но он сказал, что оно того стоило.

— Вкус, — прошептал он, лёжа на кровати в отеле с мокрым полотенцем на лбу. — Я забыл, каким может быть вкус. Это... это как услышать музыку после глухоты.

В Барселоне Клара чуть не утонула. Купалась в море ночью, не рассчитав волну, и Люциан вытащил её за волосы за секунду до того, как её унесло бы течением. Он был в ярости — первый раз за всё время по-настоящему зол, с чёрными глазами и оскалом.

— Больше никогда, — сказал он, тряся её за плечи. — Никогда. Ты поняла?

— Поняла, — Клара кашляла солёной водой, но улыбалась. — Тебе идёт злиться. Ты почти как живой.

Он обнял её так, что затрещали рёбра, и не отпускал до рассвета.

В путешествии они узнали друг друга заново. Оказалось, Люциан играет на скрипке — когда-то учился у итальянского маэстро в 1720-х. В венском отеле нашлась старая скрипка, и он сыграл ей адажио Альбинони. Клара плакала, хотя не могла объяснить почему.

— Ты мог бы стать музыкантом, — сказала она.

— Я мог бы стать многим, — ответил он. — Но стал тем, кого ты разглядела в темноте.

Они вернулись в Лондон в апреле, когда город цвёл магнолиями и пахло дождём. Клару ждала телеграмма: Грейвз уходит на пенсию, ей предлагают место главного редактора. Люциан прочитал телеграмму, помолчал и сказал:

— Это твой звёздный час.

— Это наша жизнь, — поправила Клара.

Она согласилась, но поставила условие: работает только по ночам. «Я сова, — написала она в ответе. — И мои лучшие тексты рождаются после полуночи». В газете удивились, но приняли: когда главред пишет бестселлеры и приносит доход, ей можно простить любые странности.

Люциан устроился в подвале редакции — переоборудовал старую угольную котельную в кабинет. Там было всегда темно, прохладно и пахло каменным углём, но он поставил кресло, повесил карты и даже завёл аквариум с золотыми рыбками — смотреть, как они плавают.

— Тебе не одиноко? — спросила Клара, спустившись к нему в три часа ночи с двумя чашками бульона (говяжьего для него, овощного для себя).

— Мне одиноко, когда тебя нет рядом, — ответил он.

Она села к нему на колени (он больше не леденил, только слегка холодил) и поцеловала в висок.

— Ты становишься сентиментальным.

— Ты становишься сумасшедшей. Мы стоим друг друга.

Внизу, в ночном Лондоне, кто-то пел под гитару, где-то лаяли собаки, а в небе зажигались звёзды, которые не гасли до самого утра.