Глава 6

Субботнее утро в башне Гриффиндора было иным. Тишина здесь не была пустой — она была сонной, тёплой, наполненной ровным дыханием спящих девочек и мягким рассветным светом, который пробивался сквозь щели в тяжёлых шторах. Лили обычно просыпалась первой, всегда — с энергией, будто её внутренний будильник был настроен на «победить день». Но сегодня всё было иначе.

Элария открыла глаза от непривычной тишины. Она лежала, слушая. Никакого шуршания одежды, неторопливых шагов к умывальнику, звука открываемой сумки с книгами. Она повернула голову. Лили лежала на спине, уставившись в алый балдахин над своей кроватью. Её рыжие волосы были растрёпаны по подушке огненным ореолом, а лицо... лицо было странно плоским, лишённым привычной оживлённости. В её зелёных глазах, обычно таких ясных и целеустремлённых, стояла тяжёлая, взрослая тоска.

Элария приподнялась на локте.— Лили? Ты в порядке?

Лили медленно повернула к ней голову. Она не заплакала. Слёз не было. Была лишь глубокая, тёмная усталость.— Пришло письмо, — тихо сказала она, её голос был хриплым от непролитых слёз. — От Петуньи.

Она не стала ничего объяснять дальше. Просто протянула из-под одеяла смятый листок дешёвой, линованной бумаги. Элария осторожно взяла его. Почерк был угловатым, злым.

«...папа на собрании всё время оглядывался, будто ждал, что из шкафа выпрыгнет фокусник. Назвал учительницу математики «профессором» и всё спрашивал, нет ли у них «особых классов для одарённых». Все смотрели на них, как на дураков. Мама потом всю дорогу молчала. Они выглядят старыми и смешными из-за всей этой твоей дурацкой истории. Надеюсь, ты счастлива в своей странной школе. Я — нет. Мне за тебя стыдно. Петунья.»

Воздух в комнате стал густым и колючим. Элария положила письмо на край кровати Лили, словно оно было раскалённым. Она понимала каждое слово. Не просто понимала умом — чувствовала кожей, костями. Это был не просто упрёк сестры. Это был удар в самое сердце Лили — в её любовь к родителям и в её гордость за свой дар.

— Они... они не смешные, — наконец проговорила Элария, подбирая слова с осторожностью сапёра. — Они растерянные. Это разные вещи.

— Я знаю! — вырвалось у Лили, и её голос впервые зазвучал с силой, но это была сила отчаяния. Она села, сжав простыню в кулаках. — Я знаю, что они самые лучшие. И я знаю, что Петунья — завистливая дура. Но... но я там. Я в этом волшебном замке, я учусь превращать спички в иглы, а они... они там, в нашем доме на окраине Коверли, и мир вдруг раскололся пополам, и между этими половинами — я. И я не знаю, как быть и там, и здесь. Как не предать ни их, ни себя.

Она сказала это. Всё. Ту самую мысль, которая, вероятно, грызла её с первого дня, но которую она скрывала под слоями гнева, принципиальности и неуёмной энергии. «Как не предать».

Элария молча встала с кровати, накинула поверх ночной рубашки свой большой серый свитер (щит, но уже не для защиты от мира, а для тепла) и подошла к окну. Она раздвинула тяжёлые шторы. Утренний свет, холодный и чистый, хлынул в комнату, осветив пылинки, кружащиеся в воздухе.— Мой отец, — начала она, глядя на озеро внизу, — когда находит мои старые детские вещи — куклу, которой я когда-то приклеила крылья из перьев, или камень, который я раскрасила «волшебными» знаками... он молча берёт и выбрасывает их в мусорное ведро во дворе. Не со зла. Он... стирает. Стирает всё, что напоминает о маме, о магии, обо мне-настоящей. Будто если убрать все следы, то и сама я стану той «нормальной» дочерью, которую он хочет видеть.

Она обернулась к Лили. Та смотрела на неё широко открытыми глазами, в которых тоска теперь смешалась с потрясением. Элария никогда ни с кем не делилась этим.— Мы не можем выбирать, как они справляются с нашими мирами, — тихо сказала Элария, возвращаясь и садясь на край своей кровати напротив Лили. — Мы можем только быть собой. Настолько сильно, ярко и честно, чтобы их замешательство... чтобы их боль того стоила. Чтобы они однажды посмотрели на нас и увидели не проблему, не позор, а... гордость. Даже если они никогда этого не скажут.

Она говорила не как мудрец, а как солдат, прошедший ту же войну. В её золотистых глазах не было жалости к Лили — было признание. «Я вижу твою боль. Она похожа на мою. Ты не одна».

Лили долго смотрела на неё. Потом медленно выдохнула, и из её глаз, наконец, покатились слёзы. Тихие, облегчающие. Она не рыдала. Она просто плакала, стирая слёзы тыльной стороной ладони, оставляя мокрые полосы на веснушках.— Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, Элла. Это ужасно. Про твоего отца. И... спасибо. Что сказала.

— Не за что, — ответила Элария. И в этот момент это значило: «Ты мне доверила боль. Я доверила тебе свою. Мы в расчёте».

Они сидели молча, пока Лили не перестала плакать. Потом она встала, смахнула последнюю слезинку и взяла письмо Петуньи.— Знаешь что? — её голос снова приобрёл твёрдость, но теперь она была иной — не показной, а выстраданной. — Я напишу родителям. Не о магии. Просто о том, как здесь красиво. О том, что у меня есть подруга, которая понимает. А это... — она смяла письмо в тугой комок, — это отправится туда, где ему и место.

Она подошла к камину (в спальне он был маленьким и декоративным), достала палочку. У неё ещё не очень получались заклинания на создание огня, но она сосредоточилась, и из кончика палочки вырвался робкий, оранжевый язычок. Она подожгла бумагу и бросила её в камин. Они смотрели, как ненависть Петуньи сгорает, превращаясь в горстку пепла.

— Пойдём умываться, — сказала Лили, и её улыбка, хоть и немного дрогнувшая, снова была на месте. — А потом... Мне нужно сделать что-то безумное. Что-нибудь доброе и глупое. Чтобы доказать себе, что я всё ещё тут и я — это я.

И в её глазах уже загоралась искра нового, более взрослого, более осознанного огня. Огня, который горел не только для неё самой, но и для тех, кого она любила, и для той, что сидела рядом, — подруги, которая только что показала ей, что даже самые глубокие раны могут быть мостами между двумя одинокими душами.

Утро началось не с суеты, а с тихого, целительного признания. И Элария чувствовала, как что-то внутри неё, какая-то давняя ледяная глыба одиночества, наконец, сдвинулась с места и растаяла под теплом этого простого, страшного и прекрасного слова — подруга.

После той тихой бури в спальне день приобрёл новое, более насыщенное качество. Утренний завтрак Лили встретила не с привычной деловой торопливостью, а с какой-то обновлённой, мягкой решимостью. Она ела овсянку, размышляя вслух:

— Что-то доброе и глупое... Можно было бы накормить гиппогрифов, но они, кажется, в Запретном лесу, и нам за это оторвут головы. Можно перекрасить сов в розовый цвет, но это жестоко... О! Я знаю! — её глаза загорелись. — Плакса Марта! Вчера, когда я бегала от того идиота Поттера по коридору, я виде́ла, как она рыдала у окна в Северной башне. Говорила, что потеряла свою жемчужину. Ту, что у неё в ожерелье. Помнишь, нам на истории магии рассказывали, что призраки иногда привязываются к вещам из жизни?

Элария слушала, попивая чай. Мысль искать потерянную вещь призрака казалась... странной, но в ней была та самая «добрая глупость», которой жаждала Лили.— А где искать? — спросила она практично.— Она бормотала что-то про «скрипучие половицы и взгляд каменного горгулья». Это похоже на... на ту самую заброшенную аудиторию на седьмом этаже, возле астрономической башни! Ту, куда Филч гоняет драить полы провинившихся! — Лили сказала это с таким азартом, будто планировала не поиск, а захват замка.

После завтрака они, вооружившись скорее любопытством, чем надеждой, отправились на седьмой этаж. Дорога туда была настоящим квестом. Они миновали коридор, где портреты спорили о том, чьё платье у́же, прошли мимо запертой двери, от которой веяло запахом серы и старого пергамента, и наконец упёрлись в узкую, тёмную лестницу, ведущую в самую глушь.

Аудитория, которую они нашли, и правда была заброшенной. Воздух здесь пах пылью, сыростью и сладковатым запахом сгнившего дерева. Солнечный луч, пробившийся сквозь запылённое окно, выхватывал из полумрака плавающие пылинки и груды старой мебели, покрытые холстиной. Пол под ногами действительно предательски скрипел. А в углу, над дверью, нависала безобразная каменная горгулья с выпученными глазами и оскаленной пастью — её «взгляд» был устремлён как раз в центр комнаты.

— Ну что ж, — прошептала Лили, доставая палочку. — Люмос!

На кончике её палочки вспыхнул яркий белый шар света. Он был мощным, но неровным, пульсирующим, отчего тени на стенах начали дико плясать. Элария, не говоря ни слова, тоже подняла палочку. Её свет был иным — не вспышкой, а ровным, рассеянным сиянием, похожим на свет полной луны. Он не отбрасывал резких теней, а мягко заполнял пространство, выявляя детали: трещины в камне, паутину в углах, поблёкшие следы мела на доске.

— Отлично, — кивнула Лили, оценив совместное освещение. — Теперь ищем. Она говорила про «взгляд горгулья»...

Они стали на то место, куда, по их мнению, мог смотреть каменный страж. Пол здесь был особенно ветхим. Элария осторожно наступила на половицу — раздался громкий, жалобный скрип, и доска слегка прогнулась.— Здесь! — сказала Лили, опускаясь на колени. — Помоги!

Элария направила свой свет ближе. Лили кончиком палочки осторожно приподняла старую, рассохшуюся доску. Под ней зияла тёмная пустота, пахнущая землёй и вековой пылью. И там, в самом углу, что-то слабо блеснуло.

Лили, не задумываясь, сунула руку в отверстие.— Ой! — она дёрнулась, но не от боли. Её пальцы наткнулись на что-то холодное и острое — старый гвоздь. Но рядом лежало и то, что они искали. Она вытащила руку, разжала кулак. На её ладони, покрытой серой пылью, лежала идеально круглая, матовая жемчужина. Она была невзрачной, почти серой, но в мягком свете палочки Эларии в её глубине мерцал слабый, перламутровый отсвет.

— Нашли! — воскликнула Лили, и её лицо озарила такая чистая, безудержная радость, что Элария невольно улыбнулась в ответ. Это был детский, ничем не замутнённый восторг от совершённого доброго дела.

В этот момент в дверном проёме возник силуэт. Они обернулись, застигнутые врасплох. В проёме стоял Римус Люпин. Он выглядел бледным и истощённым, будто только что оправился от долгой болезни. Под глазами у него лежали тёмные, почти фиолетовые тени, а движения были замедленными, осторожными. В руках он держал книгу.

— Я слышал голоса, — тихо сказал он, его взгляд скользнул по их освещённым палочкам, по открытой половице, по лицу Лили, сияющему от победы. — Всё в порядке? Вы... не натворили чего?

— Всё в полном порядке, Люпин! — весело отозвалась Лили, поднимаясь и смахивая пыль с колен. — Мы совершили акт милосердия! Спасли жемчужину несчастной Марты!

Она протянула ладонь с находкой. Римус приблизился, и в его усталых глазах мелькнуло что-то вроде удивления, а затем — тёплой, одобрительной усмешки. Он посмотрел на жемчужину, потом на их взволнованные лица.— Похоже на подвиг, — сказал он, и в его голосе, обычно таком сухом, прозвучала неподдельная, мягкая теплота. — Особенно учитывая, что обычно в этой дыре находят только крысиные скелеты и прогнившие пергаменты.

— А ты что здесь делаешь? — спросила Лили, пряча жемчужину в карман.— Искал тишину, — честно ответил Римус, кивнув на книгу в руках. «Лунные циклы и магическая восприимчивость». — Библиотека сегодня полна... шумных личностей. Решил, что здесь будет спокойнее. Очевидно, ошибся.

Он сказал это без упрёка, скорее с лёгкой иронией, направленной на себя. Его взгляд встретился с взглядом Эларии. Он видел её ровный, спокойный свет, видел, что она не суетится, но является неотъемлемой частью этого маленького приключения. И в его взгляде было то самое понимание, которое возникало между ними в библиотеке. «Я вижу, что ты делаешь. И я понимаю зачем».

Лили, тем временем, уже строила планы.— Так, теперь нужно найти Марту и вернуть ей это! Пойдём, Римус, с нами! Будет свидетелем нашего благородства!

Римус, казалось, хотел отказаться, сославшись на усталость, но взгляд его снова скользнул по Эларии. Он видел в её золотистых глазах не просьбу, а молчаливое приглашение. Не «иди с нами», а «посмотри, какими мы можем быть». Он слабо улыбнулся.— Ладно. Но только в качестве безмолвного свидетеля. Драматических сцен с призраками я сегодня не вынесу.

Они нашли Плаксу Марту в её любимом месте — в дамской уборной на втором этаже. Призрак рыдала, проплывая сквозь кабинки и создавая ледяные сквозняки.— Моя жемчужина... моя бедная жемчужина...

— Э-э-э, леди! — громко позвала Лили, не боявшаяся ни призраков, ни условностей. — Мы кое-что нашли!

Марта остановилась, её прозрачное лицо исказилось от надежды и недоверия. Лили торжествующе протянула жемчужину. Призрак с тихим всхлипом пронзил её холодными пальцами. Жемчужина не упала — она зависла в воздухе, встроившись обратно в её туманное ожерелье. Марта перестала плакать. На её лице появилось выражение глубокой, почти детской признательности.— О, милые, милые девочки... и мальчик... — она устремила на них свои печальные глаза. — Вы вернули частицу моего прошлого... В знак благодарности... — она порылась в своих туманных складках и извлекла два увядших, почти рассыпавшихся цветка. Это были розы, когда-то алые, теперь бурые, но на них всё ещё лежал призрачный отблеск былой красоты. — Возьмите. Они пахнут... воспоминаниями.

Она протянула по цветку Лили и Эларии. Те взяли их, осторожно, боясь разрушить. Цветы были холодными и невесомыми, но в них чувствовалась слабая, едва уловимая вибрация — эхо давно ушедшей жизни.

Призрак, умиротворённый, уплыл сквозь стену. Троица стояла в пустом коридоре, Лили с сияющим лицом сжимала свой цветок, Элария — осторожно изучала свой, а Римус наблюдал за ними с той самой мягкой, усталой улыбкой.

Возвращаясь в гостиную Гриффиндора, они были уже не просто однокурсниками. Они были сообщниками. Связанные общим, пусть и нелепым, делом. В гостиной было шумно и людно. Джеймс и Сириус что-то громко обсуждали у камина. Увидев их входящих, Сириус бросил оценивающий взгляд:— Выглядите так, будто воевали с привидениями и проиграли. У вас в волосах паутина, Эванс.

— Мы их победили, Блэк, — парировала Лили, но без привычной колкости. Она была слишком счастлива. — Добротой. Попробуй как-нибудь.

Она помахала своим увядшим цветком перед его носом и поплыла к лестнице, чтобы поставить свою розу в воду. Элария и Римус остались у входа в гостиную.

И тут наступил тот самый момент. Элария смотрела на Римуса. На его бледное, усталое лицо, на тени под глазами, на тихую, понимающую усмешку, с которой он наблюдал за выходкой Лили. Он был тем, кто никогда не требовал объяснений, кто ценил тишину, кто видел её не как «восковую фигуру» или «дочь Вальер», а просто как Эларию. За эту неделю он стал... якорем. Тихой гаванью в море школьного хаоса.

Она сделала маленький шаг. Её голос, когда она заговорила, был тише обычного, но абсолютно чёток.— Спасибо, Римус. За то, что пошёл с нами. И... за всё.

Она сознательно опустила фамилию. Сознательно использовала «ты». Для неё, выстроившей вокруг себя стены формальности и дистанции, это был не просто жест. Это был слом баррикады. Она открывала калитку в свою крепость.

Римус замер. Его усталая улыбка на мгновение сошла с лица, уступив место чистому, немому удивлению. Он посмотрел на неё — на её серьёзные золотые глаза, на её спокойное, открытое в этот миг лицо. Он понял. Понял вес этого простого слова.

Медленно, почти незаметно для постороннего глаза, его улыбка вернулась. Стала глубже, теплее, настоящей. Он кивнул, и в его собственном голосе, когда он ответил, прозвучала та же нота — снятия формальности, признания доверия.— Не за что, Элария. Вообще не за что.

Он тоже назвал её по имени. И тоже перешёл на «ты». Мост был не просто построен. По нему сделали первый, твёрдый шаг навстречу друг другу.

Лили, вернувшись без цветка, но с сияющим лицом, увидела их стоящих так — молча, но в абсолютном, безмолвном понимании. Она не сказала ничего. Просто улыбнулась своей самой широкой, самой солнечной улыбкой, в которой читалась простая мысль: «Наконец-то».

Вечером, когда в гостиной гремел смех и трещал камин, они втроём занимали свой маленький угол. Лили засушивала свою розу между страницами «Тысячи магических растений». Элария смотрела на огонь, чувствуя на пальцах призрачную прохладу своего цветка, лежащего рядом на столе. Римус дремал в кресле, его книга соскользнула на колени.

Никто не говорил ни слова. Но в воздухе между ними висело что-то новое, прочное и тёплое. Доверие. Дружба. Принятие.

Элария Вальер, девочка с золотыми глазами, которая пришла в Хогвартс в поисках места, наконец-то нашла не просто место. Она нашла людей. Огненную, верную Лили. И тихого, понимающего Римуса. Она больше не была одинокой тенью. У неё был тыл. И это меняло всё.

Вечер в гостиной Гриффиндора достиг своего пика и начал медленно, подобно отливу, стихать. Огромный камин пожирал поленья с тихим, ненасытным урчанием, отбрасывая на каменные стены и гобелены гигантские, танцующие тени. Гул голосов сменился редкими взрывами смеха, мирными спорами и зеванием. Студенты постепенно расходились — кто в спальни, кто на последнюю прогулку по коридорам, кто украдкой в библиотеку.

Лили, аккуратно уложив свою засушенную розу в книгу, зевнула во всю ширину рта.— Всё, я сдаюсь. Мозг требует перезагрузки, — заявила она, вставая и потягиваясь так, что суставы хрустнули. — Иду спать. Вы с нами? — она кивнула на Эларию и дремавшего Римуса.

Элария посмотрела на Римуса. Он не спал, а пребывал в той странной, лёгкой дремоте, когда сознание висит где-то между сном и явью, но тело полностью расслаблено. Его лицо в полумгле, озарённое только отблесками огня, казалось моложе и беззащитнее. Тени под глазами были похожи на синяки.— Я... ещё посижу немного, — тихо сказала Элария. — Ты иди.

Лили кивнула, понимающе. Она бросила последний взгляд на Римуса, и в её глазах мелькнула не жалость, а что-то вроде заботливой тревоги. Но она ничего не сказала, лишь махнула рукой и скрылась за дверью, ведущей в девичью спальню.

Элария осталась. Она сидела в глубоком кресле, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Тепло от камина было почти осязаемым, оно обволакивало её, как ещё один невидимый свитер. В руках она вертела свой увядший цветок — подарок призрака. Его лепестки, иссохшие и полупрозрачные, шуршали при малейшем движении, издавая звук, похожий на шёпот.

Она думала о дне. О рыдающей в тишине Лили. О скрипучей половице и блеске жемчужины в пыльной тьме. О том, как Римус стоял в дверном проёме, бледный как смерть, но с готовностью стать «свидетелем их благородства». О том мгновении, когда она назвала его по имени... и он ответил тем же.

Это было маленькое чудо. Не превращение спички в иглу, не идеальное зелье. Чудо принадлежности. Она сидела здесь, в самом сердце шумного, алого факультета, и не чувствовала себя чужой. У неё была подруга, которая плакала у неё на плече. И друг, который понимал её без слов.

Рядом кресло тихо скрипнуло. Римус пошевелился, медленно открыл глаза. Он смотрел в огонь несколько секунд, его взгляд был мутным, не сразу фокусирующимся. Потом он повернул голову и увидел её. Не удивился. Просто кивнул, как будто ожидал, что она всё ещё здесь.

— Ты ещё не спишь, — сказал он, его голос был низким, хриплым от дремоты.— Ты тоже, — ответила Элария.— Я... часто плохо сплю, — признался он, отводя взгляд обратно к огню. Это была не жалоба. Констатация факта, как «у меня карие глаза».

Они снова погрузились в тишину, но теперь она была иной — более интимной, более открытой. Их разговор «на ты» снял последний слой формальности. Теперь можно было просто быть.

— Сегодня было... хорошо, — наконец произнёс Римус, всё ещё глядя в пламя. — С Лили. С поисками. Вы... вы хорошая команда.

— Она — энергия. Я — наблюдение, — сказала Элария. — А ты... ты был балансом.

Он фыркнул, но звук был добрым.— Балансом в виде полуживого свидетеля. Звучит не очень героически.

— Героизм переоценен, — тихо сказала Элария. — Надёжность — нет.

Римус посмотрел на неё. В его усталых глазах что-то дрогнуло. Он смотрел на неё так, будто видел не просто бледную девочку с серьёзным лицом, а что-то гораздо большее. Видел ту самую надёжность, о которой она говорила, заложенную в самой её сути.— Ты очень странная, Элария Вальер, — сказал он наконец, и в его голосе не было ничего, кроме искреннего удивления. — В хорошем смысле. Большинство здесь... они либо кричат, либо строят из себя кого-то. Ты же просто... есть. И этого достаточно, чтобы всё вокруг становилось... спокойнее.

Для Эларии это была высшая похвала. Выше, чем слова Макгонагалл или Слизнорта. Потому что это была похвала не её умениям, а ей самой. Той, кем она всегда была, но что до сих пор никто, кроме матери, не ценил.

— Спасибо, — прошептала она, и её голос слегка дрогнул. Она опустила взгляд на свой цветок. — Ты тоже... не такой, как все.

Он не спросил, что она имела в виду. Он знал. Он знал, что она видела его усталость, его шрамы, его тяжёлые, одинокие прогулы. И он видел, что она не спрашивает. Просто принимает.— Да, — просто сказал он. — Не такой.

Они снова замолчали. Огонь в камине начал потихоньку угасать, превращаясь из яростного пламени в тлеющие угли. Тени на стенах стали длиннее, мягче. Где-то далеко пробили часы — полночь.

— Тебе стоит пойти спать, — сказал Римус, с трудом поднимаясь из кресла. Он выглядел так, будто каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий. — Завтра... завтра снова зельеварение. Слизнорт будет ждать от тебя очередного шедевра.

— А от тебя? — спросила Элария, тоже вставая.— От меня он будет ждать, что я не усну прямо в котле, — ответил Римус с кривой улыбкой. — И, надеюсь, я его не разочарую.

Они стояли друг напротив друга в почти пустой гостиной, освещённые только дрожащим светом умирающего огня. Воздух между ними был насыщен невысказанным, но глубоко прочувствованным.

— Спокойной ночи, Римус, — сказала Элария.— Спокойной ночи, Элария.

Он повернулся и медленно пошёл к лестнице, ведущей в мужскую половину. Его шаги были тихими, чуть неуверенными. Элария смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом она подошла к камину и бросила свой засохший цветок в самое сердце тлеющих углей. Он не вспыхнул. Он просто почернел, свернулся и растворился в пепле, испустив последний, едва уловимый аромат давно ушедшего лета.

Она поднялась в спальню. Лили уже спала, её рыжие волосы растрепались по подушке, а на лице застыло мирное, умиротворённое выражение. Элария осторожно разделась, надела ночную рубашку и забралась под одеяло. Она лежала, слушая ровное дыхание подруги, и смотрела в темноту под алым балдахином.

В кармане её мантии, висевшей на спинке стула, лежали два предмета: серебряная игла и склянка с идеальным зельем. На тумбочке стояла книга Вектора. А теперь, внутри, у неё было нечто новое, неосязаемое, но куда более ценное. Чувство связи. Чувство, что её тишина больше не пуста. В ней теперь отзывались эхом смех Лили и тихий голос Римуса.

Она закрыла глаза. Впервые за долгие-долгие годы, засыпая, она не чувствовала себя одинокой. Она чувствовала себя... частью. Частью чего-то большего. Частью этого шумного, сумасшедшего, волшебного мира, который, оказывается, мог быть и тёплым. И своим.

Последней мыслью перед сном было воспоминание о том, как улыбался Римус, глядя на их с Лили находку. И как Лили сжала её руку, когда плакала. Два прикосновения. Два моста. Одна целая, новая, непредсказуемая и бесконечно драгоценная жизнь.