Часть восьмая. Мастерская между мирами

[Запись из дневника. Конец Октября 1997 года. Гараж Гения]

Дождался отбоя — миски исчезли, тюрьма провалилась в забытье. Шорохи за дверью стихли, дементоры уплыли на верхние уровни. Летите, голуби, летите.

Достал жестянку. Момент истины.

Нажал на ягоды в узоре. Провернул крышку. Мысленно, вкладывая всю волю в импульс, шепчу: «Я — Дамблдор».

Мир дёрнулся. Меня словно всосало в водосточную трубу. Рывок оказался таким резким, что я потерял равновесие.

Упал на деревянный пол.

Тишина. И тепло... Чёрт, как же тут тепло. Уже забыл, что так бывает. Пахнет старой бумагой, машинным маслом и лимонной цедрой.

Поднял голову. Осмотрелся.

Это была не просто комната. Это был рай инженера.

Помещение небольшое, квадратов двадцать — тесновато, но уютно, как в мастерской часовщика. Потолки низкие, но давящего чувства нет. Окон нет, но светло: под потолком висят матовые магические сферы, заливающие всё мягким, янтарным светом. Не режет привыкшие к тьме глаза.

Главное — звук. Точнее, его отсутствие. Стены Азкабана остались где-то в другом измерении. Ни воя ветра, ни стонов. Только мерное, успокаивающее тиканье огромного напольного механизма в углу. Тик-так. Тик-так. Звук нормальной жизни.

Первый вдох чистого, теплого воздуха за месяц. Голова закружилась от непривычного комфорта. Кажется, даже слёзы побежали по щекам.

Верстаки, заваленные пружинами, шестерёнками, линзами. Стеллажи уходят куда-то вверх, в расплывчатую дымку заклятия расширения. Здесь было всё, что нужно для маго-инженерии. Не просто хлам, а упорядоченный склад. Банки с алхимическими реагентами — рога двурога, крылья мух-однодневок, высушенные мандрагоры. Слитки металлов — серебро, медь, олово, бронза. Коробки с кристаллами — кварц, аметист, турмалин. Книги, свитки, чертежи, прикрытые пыльной парусиной. Это не кладовка, это лаборатория гения. Кажется, что совсем недавно кто-то тут работал. Нет ощущения запущенности, пыли почти нет.

На полке лежал странный серебряный предмет, похожий на зажигалку.

Взял его в руки. Пальцы сами вспомнили холод металла.

Вспышка памяти. Август 1992 года. Номер в «Дырявом котле». Мне одиннадцать, сижу на кровати, ничего не понимая, а добрый старик с длинной бородой и в очках-половинках щёлкает этой штукой. Свет в лампах гаснет, перелетая внутрь устройства.

— Это Делюминатор, Алекс, — говорит он тогда. — Иногда, чтобы увидеть суть, нужно выключить лишний свет.

Положил его обратно. Значит, он показывал мне свои игрушки ещё тогда. Готовил. Он знал, что я пойму. Что разберусь. Что для меня это не только магия, а ещё и механизм.

Это была личная мастерская Дамблдора. Место, где Великий Волшебник был просто мастером артефактов — или, как сказали бы маглы, механиком.

«Ну ты даёшь, дед, — подумал с восхищением. — Ты был нашим человеком. И оставил идеальный набор для выживания».

На центральном столе — письмо. Конверт с моим именем.

Руки дрожали, когда вскрывал.

Прочитал.

Перечитал ещё раз.

Сложил пергамент и сунул в нагрудный карман, ближе к сердцу.

Ком в горле. Слов нет. О том, что там написано, подумаю потом. Когда выберусь. Сейчас — работа.

Нужна палочка. Без неё я — просто парень, который умеет превращаться в кота. Это само по себе круто, в цирке бы бешеные бабки зарабатывал, но против дементоров это не аргумент.

Обыскал ящики. Палочек нет. Логично. Но как хотелось такого чуда... Палочка выбирает волшебника, держать запасные бессмысленно. Вспомнил свою «дубинку» из чёрного ореха... Как она там без меня? Я вот без неё чувствую себя калекой.

Зато нашёл старый дневник с пометками: «Теория проводимости магического потока». Почерк Дамблдора.

«Дерево — резонатор. Оно смягчает и окрашивает магию. Металл — проводник. Он передаёт чистую энергию, но греется и нестабилен. Кристалл — фокусировка».

Голова после стольких дней изоляции работала туго, но идея родилась.

Не могу сделать классическую палочку. Нет подходящего дерева, нет времени на сушку и обработку.

Но могу сделать концентратор. Что-то вроде бластера из фантастики, только маго-бластер. Грубый инженерный инструмент для выброса сырой силы. Не дирижёрская палочка, а кусок трубы. Обрез.

Начал рыться в хламе. Нашёл всё, что нужно:

Серебряную трубку (корпус от сломанного прибора, висела на крючке, идеально отшлифованная).

Кристаллы кварца (линзы, лежали в отдельном лотке, чистые, ограненные).

Медную проволоку для обмотки (как в трансформаторе, нашёл катушку в углу).

Нужно Ядро. Сердцевина. То, что свяжет мою магию с предметом.

У Олливандера это волос единорога или жила дракона. У меня тут зоопарка нет.

Взгляд упал на зеркало в углу. Заросший, лицо серое, только мои ярко-синие глаза при этом освещении горят фанатичным огнём.

Стоп. Я ведь сам себе зоопарк.

Разделся по пояс (ирбис проще получается, если одежда не мешает).

Сосредоточился.

Перекид.

Ирбис.

Изогнулся, зарычал от боли и вырвал зубами клок шерсти с бока вместе с кожей. Перестарался — пошла кровь. Инстинктивно начал зализывать рану шершавым языком.

Обратный перекид.

В руке — пучок жёсткой, чёрной шерсти, пропитанной моей кровью и магией зверя. Лучшего проводника не найти, потому что других нет. Самоедство в буквальном смысле. Тьфу. На языке и губах ещё оставались кусочки шерсти и медный вкус крови. Всё же не всё в этой анимагии проработано, зато логично.

Разложил детали на верстаке.

Скрутил шерсть в тугую жилу, обмотал медной проволокой. Вставил в серебряную трубку. Идеально входит.

Но это только начало.

Чтобы эта железка стала палочкой, на неё нужно нанести руны. Вырезать их прямо по металлу. Точно, глубоко, вливая магию в каждый штрих.

Уруз (сила), Соулу (энергия), Тейваз (направление).

Попробовал царапнуть металл какой-то железякой. Ерунда. Серебро зачаровано, не берёт. Да и толку от царапин? Без магии руна — это просто рисунок. А палочки нет.

Как зарядить контур? На миг охватила паника. Глаза сканировали комнату.

Взгляд упал на рану на боку. Царапина. Капельки крови. А ведь точно.

Магия крови — самая древняя. Ей не нужна палочка, ей нужна воля и жертва.

Нашёл на верстаке специальный инструмент — рунический стилус с алмазным наконечником. Он слабо вибрировал в руке, откликаясь на ауру (видимо, Дамблдор настроил инструменты так, чтобы они работали от касания мага).

Начал резать.

Стилус вгрызался в металл с визгом.

Каждую линию не просто прорезал — втирал в неё собственную кровь. Специально порезал палец — ничего не жалко ради науки и способа убраться отсюда.

— Активируйся, — шептал, вкладывая в нажим всё желание выжить.

Кровь впитывалась в серебро, заставляя руны тускло светиться багровым светом. Это была не школьная магия. Это было что-то первобытное, шаманское. Грубое, но действенное. Если так дальше пойдёт, докачусь и до жертвоприношений. Надеюсь, не понадобится. Но если скатываться во Тьму ради свободы — то с музыкой.

Через три часа передо мной лежал готовый предмет.

Это работа не на одну ночь. Придётся приходить сюда каждую смену, дорабатывать, шлифовать линзы.

Спрятал заготовки в ящик стола.

— Я вернусь, — пообещал будущему оружию.

В центре комнаты — медный круг с отпечатками ног.

Встал. Посмотрел вверх, на круглый просвет в потолке.

Положил руку на грудь: «Вернуться».

Круг гуднул, и меня рывком вышвырнуло вверх.

Выпал в камеру на солому.

Бок горел, пальцы в крови. Но я улыбался.

Теперь у меня есть цель. Я построю выход. Даже если придётся прогрызть его зубами и оплатить собственной кровью.

[Запись из дневника. 25 Октября 1997 года. Визит вежливости]

В тюрьме привыкаешь к тишине. Еда появляется и исчезает беззвучно. Дементоры не топают — они скользят, как ледяной сквозняк. Бывало, проснешься, а сбоку, за решеткой, зависла эта морда в темном капюшоне. С одной стороны — любопытно, что там: лицо или пасть чудовища? Но инстинкт подсказывает, что я не буду рад это увидеть.

Поэтому, когда за дверью раздались тяжелые шаги двух пар сапог и лязг железа, вздрогнул всем телом.

Не кормежка. Гости.

Сердце ухнуло в пятки. Власть сменилась? Свобода? Ага, разбежался. С моим-то везением. Скорее, решили, что пора придушить подушкой или пустить на опыты.

Быстро сунул жестянку под гнилую солому в самый тёмный угол. Сам сжался у стены, обхватив колени.

Лязгнул засов. Дверь со скрежетом отворилась.

Сначала в камеру ворвалось серебристое сияние. Давление дементоров исчезло мгновенно, словно с груди сняли бетонную плиту. Легкие, отвыкшие от нормального воздуха, жадно хапнули кислород.

Вошел мракоборец в маске. Палочка высоко поднята. Из неё вырывается Патронус — крупный, лохматый волк. Зверь начал кружить по камере, отгоняя тьму и холод.

Следом шагнул второй. Высокий, сутулый, в дорогой мантии.

Альберт Ранкорн. Инквизитор. Читал про него в газетах еще в замке — цепной пес нового режима, правая рука Амбридж. Запомнил это крысиное лицо.

Он зажег Люмос, освещая углы, и тут же брезгливо зажал нос надушенным платком.

— Ну что, мистер К...? — голос скрипучий, как несмазанная петля. — Как вам наш курорт? Уже вспомнили, кто вы на самом деле? Смотрите, мы можем забрать вас отсюда. В тепло и комфорт. Горячая вода, много еды... Вам всего-то надо с нами сотрудничать.

Конечно, мелькнула малодушная мысль: согласиться. Сдать всех, рассказать всё, что знаю и не знаю, лишь бы выпустили из этой выгребной ямы. Лишь бы поесть горячего и помыться.

Но упрямство сработало быстрее страха. Да и не факт, что выпустят. Стать крысой? Стукачом? И при этом всё равно остаться в клетке, только с клеймом предателя? Не дождетесь.

Начал раскачиваться из стороны в сторону, глядя в одну точку. Решил: буду играть роль. Они ждут, что я сломался? Я им это покажу.

— Холодно, дяденька... — забормотал, пуская слюну и глядя мимо него расфокусированным взглядом. — Домой хочу... В Минск... К маме... Тут тени ходят... Они шепчут...

— Прекрати скулить! — рявкнул Ранкорн. — Долорес интересует другое. Ты был связан с Дамблдором. Ты знаешь, где Поттер.

— Гарри? — хихикнул, размазывая грязь по лицу. — Гарри хороший... Он летал... А потом все ушли. И я ушел. Только я здесь...

Ранкорн смотрел с нескрываемым отвращением. Понимаю его. Выгляжу я, наверное, жутко: заросший, грязный, в рваной робе. А запах... Тут смесь нечистот из дыры в полу (мой «туалет типа люкс») и моего собственного немытого тела. Сам бы от себя нос воротил.

Мракоборец с Патронусом стоял неподвижно, как статуя, но чувствовалось напряжение — держать заклинание в таком месте тяжело.

— Бесполезный кусок грязи, — сплюнул Ранкорн. — Ты такой же жалкий, как и твои друзья в замке. Думаете, сопротивление что-то изменит?

Замер на секунду (внутри), но внешне продолжил пускать слюни.

— Друзья?..

— Твоя подружка Уизли, — с мстительным удовольствием произнес Ранкорн. — И этот недоумок Долгопупс. Решили поиграть в героев. Пытались выкрасть меч Гриффиндора прямо из кабинета директора.

Внутри всё похолодело. Джинни! Она всё-таки сделала это. Полезла в самое пекло.

— Меч? — переспросил тупо, глядя в стену. — Зачем им меч? Хлеб резать?

— Чтобы передать Поттеру, кретин! — Ранкорн пнул солому. — Но их поймали. С поличным. Меч конфискован, теперь он в надежном месте, где до него не доберутся грязные руки предателей крови.

Сжался. Поймали. При краже артефакта Основателей. Это Азкабан. Это конец.

— И... что с ними? — спросил, и голос дрогнул по-настоящему.

Ранкорн гадко ухмыльнулся.

— Их наказали. Жестоко. Снейп не стал церемониться. Он отправил их в Запретный Лес. К Хагриду. Выполнять «особо опасную работу». Надеюсь, акромантулы уже обгладывают их кости.

Опустил голову, пряча лицо в коленях, и завыл.

Ранкорн думал, я вою от ужаса.

А я выл от облегчения, которое разрывало грудь.

В Запретный Лес? К Хагриду?

Это наказание? Серьезно?

Для обычного студента — да, это страшно. Но Хагрид там живет. Он свой. Он не даст их в обиду. С ним в лесу безопаснее, чем в замке с Кэрроу.

За попытку кражи древней реликвии их должны были исключить, сломать палочки и отдать под суд. Или отдать Амикусу на опыты.

А Снейп отправил их на прогулку с лесничим.

В голове щелкнуло.

«Он наш, — билась мысль. — Снейп — наш. Он спас их. Это не наказание, это эвакуация из-под удара. Он не идиот, он понимал, что делает. Или идиот, но нам на руку».

— Ой, мамочки... — продолжал выть вслух. — Бедные... Лес... Там же волки!

— Вот именно. И ты здесь сгниешь, если не вспомнишь что-то полезное. Долорес ждет.

Поднял на него мутный взгляд.

— Дяденька, а какой сегодня день?

Инквизитор поморщился, брезгливо отряхивая мантию, но всё же снизошёл до ответа:

— Суббота. 25 октября.

Ранкорн кивнул охраннику. Тот попятился к выходу, уводя Патронуса.

Свет и тепло исчезли. Дверь с грохотом захлопнулась. Шаги стихли. Тьма и холод вернулись мгновенно, выбивая воздух из легких.

Я тут уже двадцать шесть дней. А кажется — целую вечность.

Поднял голову. Вытер лицо рукавом робы.

Улыбнулся в темноту.

Джинни жива. Попытка не пытка.

А Снейп... Снейп играет в свою игру. Очень опасную, но, возможно, он на нашей стороне.

Это была лучшая новость за месяц.

Нужно выбираться. Раз они начали приходить, значит, скоро поймут, что я ничего не скажу. И тогда методы изменятся.

Пора открывать «Мастерскую» и делать свою палочку. Времени мало.

[Запись из дневника. 28 Октября 1997 года. Искушение теплом]

Вспомнил июль в пустом Хогвартсе. Тогда, чтобы не сойти с ума от одиночества, ввел для себя армейский режим по заветам отца. Здесь времени нет, ориентир — только лязг кормушки. Стараюсь держаться графика, но с каждым днем это превращается в пытку. Тело сдает. Плохая еда, рваный сон и постоянный холод высасывают силы быстрее, чем я успеваю их копить.

Упор лежа. Ладони на склизкий камень.

Раз. Два. Три...

Руки трясутся. На двенадцатом разе мышцы просто отказали. Рухнул лицом в гнилую солому, сбив дыхание.

Жалкое зрелище. Месяц на тюремной баланде. Ребра торчат, как батарея в хрущевке. Голод перестал быть острым, он стал фоновым шумом, тупым и вязким. Хуже то, что он ест мозг. Мысли путаются, концентрация уплывает. Пытаюсь вспомнить формулу руны Уруз, а перед глазами — жареная курица.

А еще лучше — бабушкин борщ. Жареная картошка с грибами и зеленью...

Стоп. Такие мысли — прямая дорога к безумию.

Дождался отбоя. Трясущимися, немеющими пальцами открыл жестянку.

Нырок. Точнее, втягивание — словно мощным пылесосом засосало внутрь.

Удар тепла сбивает с ног.

Здесь, в мастерской, воздух сухой и комфортный. Не знаю, сколько градусов, но после могильного холода камеры кажется, что попал в тропики.

Пахнет машинным маслом и цитрусом. На полке стоит пузатая стеклянная банка с лимонными дольками — заначка Дамблдора. Открывать боюсь: если съем хоть одну, сойду с ума от вкуса настоящей еды. Но запах... Запах держит в тонусе.

Лежал на полу мастерской минут десять, просто впитывая это тепло. Каждая клеточка тела вопила от восторга. Кажется, ничего лучше в жизни не было. Лежал бы и лежал.

И это опасно.

Поймал себя на мысли: «Зачем возвращаться?»

Воздух есть — какая-то хитрая магическая вентиляция. Еды и воды нет, но умирать в тепле, среди книг и приборов, гораздо приятнее, чем гнить заживо под присмотром дементоров. Можно просто закрыть крышку изнутри. Остаться здесь навсегда. Идеальный гроб для инженера.

Искушение было сладким, липким, как патока. Оно парализовало волю сильнее любого Империуса. Зачем бороться? Зачем лезть обратно в холод, боль и безнадегу? Спи здесь. Живи здесь.

Но нельзя.

Уже пробовал задержаться. Пару дней назад уснул прямо на верстаке. Проспал лишних часа три.

Когда вылез обратно в камеру — чуть не поседел. Тогда от страха я даже заорал.

Вся решетка была облеплена дементорами. Они висели гроздьями, царапали прутья, тянули свои гнилые руки внутрь. В камере стоял такой космический холод, что иней покрыл даже солому.

Они почуяли пустоту.

Для них заключенный — это батарейка. Источник питания. Если эмоции исчезают, если «еда» пропадает с радаров — они начинают нервничать. Беситься. Еще немного — и они бы подняли вой, вызвали охрану. Пришли бы мракоборцы проверять, куда делся узник YY1167. Нашли бы пустую камеру и банку на полу.

Конец игры. Они бы, может, и не догадались, что я внутри, но со злости могли просто раздавить жестянку сапогом или выкинуть в море. И я остался бы там навечно.

Приходится возвращаться. Работать приманкой. Лежать на соломе и фонить страхом и болью, чтобы эти твари были сыты и спокойны. Живой датчик в цепи, который показывает системе: «Всё нормально, объект на месте, страдает по плану».

А страдать приходится по-настоящему. Физическое истощение добивает моральное.

Встал. Подошел к верстаку. Взял заготовку — надо бы имя придумать этому оружию. Холодный металл отрезвил.

Сдаться сейчас — значит предать всех. А прежде всего — самого себя.

Вылезать из уютной норы в ледяную камеру — всё равно что сдирать с себя кожу. Тело сопротивлялось, разум кричал «Нет!». Приходилось буквально силой заставлять себя делать этот шаг.

Вывалился на солому. Холод ударил как молот, выбивая воздух из легких. Зубы застучали. Дементор за дверью, почуяв мое возвращение (всплеск отвращения и холода), удовлетворенно хрипнул и поплыл дальше.

На месте. Злой. Голодный.

Работа не закончена. Но пока жив.

[Запись из дневника. 31 Октября 1997 года. Хэллоуин в аду]

Выцарапал на стене еще одну черточку — привычка появилась после визита гостей. По подсчетам — 31 октября. Хэллоуин.

У нас тут своя атмосфера. Билеты можно продавать. Все бы закачались от такого шоу. Вспомнил Хогвартс. В Большом Зале сейчас, наверное, летают тыквы, горят тысячи свечей, а столы ломятся от еды.

Здесь, в каменном мешке, праздник ощущается иначе. Дементоры сегодня особенно активны — видимо, чувствуют дату, когда грань между мирами истончается. Праздничный ужин у них, а мы — главное блюдо.

Сидел в камере. Работа над «Техно-палочкой» встала. Руны на серебре не хотели ложиться в контур, кровь сворачивалась раньше времени. психанул. Спрятал заготовки в коробку. Нужна пауза.

Решил проветриться. Давно хотелось выйти за пределы камеры. Сегодня как раз подходящий день. Пойду по соседям, буду просить конфеты. «Кошелек или жизнь», версия Азкабан.

Перекид.

Мир привычно посерел. Шерсть — лучшая тюремная роба.

Подошел к решетке. Прутья толстые, ржавые, расстояние — сантиметров десять. Для человека — бетонная стена. Для кота...

Вспомнил правило: «Если пролезла голова, пролезет и всё остальное». Коты — это жидкость.

Просунул морду. Уши прижал. Плечи прошли со скрипом (ободрал бок, но терпимо). Втянул живот, перебирая лапами. Да уж, на здешних харчах отощал, ребра можно пересчитать.

Рывок — и я в коридоре.

Свобода. Относительная, конечно. Вокруг всё тот же Азкабан, но я хотя бы не в клетке. Даже дышится по-другому — наверное, потому что дальше от моего «туалета».

Трусил вдоль стены, прижимаясь к полу. Запахи били в нос: гниль, соленая вода, старый страх. Дементоры парили где-то наверху, у люка на крышу, их холод долетал сюда лишь сквозняком.

Обычно здесь слышен только вой безумцев. Бессвязный бред.

Но вдруг ухо дернулось.

Звук. Тихий, ритмичный. Не вой. Шепот.

— ...Акцио... Агуаменти... Вингардиум...

Кто-то повторял заклинания. Осознанно. Пытаясь удержать рассудок за хвост, как за соломинку.

Любопытство (кошачье и человеческое) пересилило осторожность.

Пошел на звук. Три камеры дальше по коридору.

Дверь такая же, как у меня, но кормушка открыта. Видимо, забыли закрыть или механизм заклинило от ржавчины.

Запрыгнул на выступ, заглянул внутрь.

На полу, сжавшись в комок, лежала девушка. Мантия изодрана, волосы грязные, спутались в колтун. Лица почти не видно, одни скулы и огромные, воспаленные глаза.

Странно, почему она в мантии? Меня раздели догола и выдали робу. Видимо, не всех оформляют по полному протоколу. Или, скорее всего, её просто схватили на улице (или с поезда) и без суда швырнули сюда, как мешок с картошкой.

Кошачье зрение отлично видело в темноте, хоть и в черно-сером диапазоне.

Узнал её.

Кассандра Флинтли. С нашего потока, Когтевран. Та самая, чье место пустовало на пиру. Маглорожденная. Тихая, вечно с книжкой ходила. Подруга Бэт Вэнс. Мы-то с парнями надеялись, что ей удалось сбежать. Ан нет.

Кассандра и так не была большого роста, а сейчас, после месяцев заточения, казалось, стала еще меньше. Почти прозрачная.

Она дрожала так, что стучали зубы.

— ...Протего... Экспекто... — шептала она, глядя в стену невидящим взглядом. — Мама, я всё сдам... Я выучила...

Сердце кольнуло. Она не сошла с ума, но она на грани. Дементоры выпили её почти до дна.

Спрыгнул вниз, в камеру. Мягко, без звука. Мы, коты, так умеем.

Она дернулась, вжалась в угол, закрывая голову руками.

— Нет... не надо... пожалуйста...

Подошел ближе. Медленно. Показывая, что я не глюк и не монстр. Хотя, как посмотреть — подошел бы ко мне такой кот в камере смертников, я бы точно подумал, что у меня белая горячка.

Издал тихое «Мрр». Ну как умел — я всё же манул, а не домашний котик. Мой «Мрр» — это скорее суровое «Ты чё тут?», чем ласка.

Кассандра моргнула. В её мутном взгляде появилось удивление.

— Котик? — прохрипела она. — Откуда...

Протянула руку — тонкую, как птичья лапа.

Ткнулся мокрым носом ей в ладонь. Шершавым языком лизнул ледяные пальцы.

Она всхлипнула.

— Теплый... Ты настоящий...

Умей я говорить, сказал бы, что, конечно же, я не настоящий, а плод её воспаленного воображения. Галлюцинация с хвостом.

Забрался к ней на колени. Тяжелый, пушистый, живой комок тепла в ледяном склепе. Улегся ей на грудь, прямо на сердце, распушил хвост, укрывая её шею как шарфом. Затарахтел трактором.

Вибрация пошла по её телу.

Она обняла меня, зарылась лицом в шерсть.

— Спасибо... — шептала она, и слезы мочили мою шкуру. — Не уходи. Пожалуйста. Тут так холодно и одиноко.

Лежал и грел её. Чувствовал, как её дыхание выравнивается, как уходит смертельный озноб. Она засыпала, впервые за долгое время чувствуя безопасность.

А я думал. И мысли эти были тяжелыми. Зачем я сюда пошел? Не знал бы, что она тут — было бы проще. Совесть спала бы спокойно.

Расклад дрянной. У меня нет плана, нет уверенности в самопальной палочке. Шансы уйти в одиночку — призрачные. Шансы уйти с «грузом» — близятся к нулю.

Логика, холодная и циничная, твердила: «Это самоубийство. Своя шкура дороже. Она слаба, она затормозит, она может запаниковать и выдать нас. Брось её. Выживает сильнейший».

Это был голос разума, голос инстинкта. Кто она мне? Просто учились пять лет на одном факультете, она всегда была в своих книгах, мы даже толком не разговаривали.

Но была и память. Бэт.

Вспомнил, как Бэт вытаскивала меня с того света. Как сидела у моей кровати, когда я был бесполезным куском мяса. Кассандра — её подруга.

Если я выберусь один, а её оставлю здесь гнить... смогу ли я потом смотреть в глаза Бэт? Да я в зеркало не смогу смотреть. Я превращусь в того самого монстра, которым боялся стать.

Я принял решение быть Защитником. А защитник не бросает своих, даже если это чертовски неудобно и смертельно опасно. Да и что бы сказала Гермиона?

Да и русские своих не бросают. Привел сам себе последний довод.

Кассандра уснула, крепко прижимая меня к себе. Её рука вздрагивала во сне.

Смотрел на решетку окна.

Я не могу спасти всех. Здесь сотни людей. Да и не понятно, все ли тут хорошие — хотя наверняка Пожиратели всех своих уже освободили, оставив только «предателей» и маглов.

Но её... её я попробую вытащить. Даже если это уменьшит мои шансы.

За неё я могу и попасться, но совесть будет чиста.

Счастливого Хэллоуина. Сладость или гадость?

Кажется, мне досталась гадость. Но выбора у меня, похоже, нет. Хотя это всё софистика. Выбор есть всегда, даже ничего не делать — это уже выбор. А я свой сделал.