1 глава

«Посланника дело в прах сокрушено,и скорбь бытия возсияла над миром.Из крови и пепелища земля воспрянула,дабы насытить утробу свою жертвенными душами.Но близок Час Пробуждения — рассвет священный;Праведный Свет восстанет из гроба.Он пронзит сердца неизгладимым знаком,и праведник в страдании вкусит свою мощь...»

В начале этой истории — быть может, и моей собственной — наш путь лежал в сердце Города Тьмы. Вернее сказать, к его венцу и проклятию: к древнему замку, где сама ночь облеклась в камень и сталь.

Он возвышался над землёй, необъятный и хищный, прекрасный в своей угрозе. Снаружи крепость внушала доверие суровой мощью, но от её стен тянуло холодом, ржавым железом и кровью, впитавшейся в камень навеки. Ворота — тяжёлые, кованые, чёрные, украшенные терновыми узорами, — смыкались над путником, словно пасть зверя, готового проглотить без остатка.

По древней прихоти или забытому закону замок был воздвигнут в готическом стиле. Башни тянулись в небеса, а узкие окна мерцали в темноте тусклым светом, словно глаза тех, кто наблюдает сквозь века. В этой архитектуре чувствовались и молитва, и проклятие: красота здесь жила рядом с ужасом, величие — с тлением.

Крепость не была простым монолитом. Несколько корпусов соединялись мрачными переходами и сводчатыми арками. В центре высился главный дворец — обитель Князя и его наследников, залы власти, казематы и покои советников. Вокруг располагались мастерские, склады, оружейные и залы собраний — единый организм, сердце которого билось в такт воле своего владыки.Говорили, что первые камни сюда принесли жрецы забытого культа и что каждое острие башен — это замерший в небе крик, обращённый к невидимым богам.

Перед замком простирался сад, от которого веяло непостижимым холодом. Алые розы, как капли крови на чёрном снегу, расцветали среди теней. Их тёмные, тяжёлые бутоны, казалось, хранили древние тайны. Принцесса обожала эти цветы, и они, чувствуя её привязанность, тянулись к ней, шепча беззвучно свои мрачные секреты. Но сад был не просто украшением — он был предупреждением. Каждый стебель, каждый изгиб ветвей скрывал шипы, острые как кинжалы, готовые пронзить любого, кто приблизится без должного почтения.

Дальше, за цветущими аллеями, где тишину нарушал звон металла, раскинулся тренировочный плац. Там, между небом и землёй, сталь встречалась со сталью в яростном танце. Удары мечей отзывались в древних стенах, как погребальный колокол, слагая симфонию битвы. Здесь армия Тьмы оттачивала своё мастерство, а наследники рода закаляли дух и тело. Каждый взмах меча, каждый выверенный удар копья был не упражнением, но ритуалом, каждый вздох — клятвой верности.

Таков был дом княжеской семьи — не просто крепость, но живое чудовище из камня, чьё дыхание ощущалось в каждом коридоре и каждом шаге. Замок хранил свои тайны. И вскоре он раскроет их тем, кто осмелится войти.

Мы переносимся в главный кабинет Князя — зал из тёмного камня и холодного света. Здесь звучала не столько перебранка, сколько тонкая игра гордости.

— Хочешь сказать, что умнее меня? — голос юноши резанул тишину.

За массивным каменным столом сидел наследник рода. Лицо его, словно сотканное из крови и мрамора, чертили длинный прямой нос и острые скулы. Красные, как пламя, волосы спадали на плечи, а глаза сверкали аметистом — печать княжеской крови.

Он был высок, крепок для своих семнадцати лет, но в каждом движении скрывалась едва заметная, упорная неуверенность, которую он тщился спрятать за холодной выправкой.

— Ты думаешь, у меня нет опыта, чтобы взойти на трон? — Эрнест почти выкрикнул, гнев и юность зазвенели в его словах. — Понимаешь ли ты, что говоришь?

Он наклонился вперёд, и тени за его спиной дрогнули.

— Я не стану смотреть на то, что ты моя сестра, — голос дрогнул, но он не остановился. — Когда я сяду на престол, ты... ты будешь петь в клетке.

Последние слова прозвучали резче, чем он хотел. Эрнест знал, что никогда бы так не поступил, но гордость не позволяла ему признать собственную неучтивость.

Напротив него сидела сестра-близнец, Кара. Красота её была столь редка, что письма с предложениями руки приходили почти ежедневно; казалось, весь свет готов был склониться к её ногам, ведь по возрасту давно настало время брака. Но ни одно из этих посланий не вызывало в ней ни радости, ни любопытства.

Её истинным утешением была игра — коварная, изысканная, полная тайных правил, понятных лишь ей одной. Кара любила плести сети, испытывая, как легко можно направить сердца и судьбы других. В её глазах мелькал лукавый блеск, когда очередная интрига созревала, словно ядовитый цветок.

Однажды, во время блистательного бала, она, гостя у своей подруги, собственноручно написала письмо женатому господину и запечатала его чужой печатью. В послании содержалась просьба о тайной встрече — ловушка, столь же изящная, сколь и безжалостная...

« Милостивейший и высокородный господин Брандон,

Осмеливаюсь смиренным пером своим воззвать к Вам. Недавно, проходя меж улиц порочных, узрела я лик Ваш, и сердце моё воспламенилось неведомым томлéнием. Каюсь, помысл сей греховен, но сладок, и противиться ему не в силах.

Аще и Ваша душа таит подобное влечение, не соизволите ли, о великодушный, даровать мне тайную встречу, дабы утолить томящий жар сердец наших?

В день грядущего бала, устроенного в честь рождения младшего чада Вашего, буду я пребывать в чертогах, скрыта под вуалью ночи. Когда же тьма ляжет на сады и круглая луна во всей своей полноте возсияет над небесами, ищите меня за самым древним и толстым деревом у восточной стены. Обеты даю пред небесами: ни единая душа, кроме Господа, не узрит и не услышит того, что меж нами свершится.

В трепетном ожидании и с неизречённой преданностью пребываю,Ваша смиренная служительница,Мози.» На том самом балу, когда музыка меркла и свечи в канделябрах дрожали, словно от предвестия беды, Кара подошла к своей подруге. Шёпот её был мягок, как лунный свет, и она тихо велела прийти в назначенное место, уверяя, что будет ждать там одна. Девочка, не ведая коварства, приняла слова за чистую монету.

Но в саду, за древним, искривлённым временем деревом, царила иная ночь. Там, полуобнажённый и пьяный от дерзости, стоял женатый маркиз, а рядом — ребёнок, беззащитный и слепо доверившийся нашей ненаглядной.

Когда час настал и полная луна поднялась над стенами замка, Кара подняла руку — и будто сама тьма откликнулась. По её беззвучному зову в сад устремились гости бала; их шаги глухо отзывались в земле, а в ветвях древнего дерева шепталось что-то нечеловеческое. Среди пришедших была и жена маркиза. Первой она увидела, как супруг порочит невинность дитя.

В тот миг мир застыл. Горькие слёзы и пронзительные крики смешались с хрустом ветвей, капли крови легли на холодную траву, а ночной воздух густел, словно сама природа задержала дыхание. Даже звёзды, казалось, потускнели, наблюдая это.

Скандал не знал пощады. Со временем корона лишила маркиза титула и отняла родовые права семьи Мози, сочтя происшедшее мерзостью, а дитя — порочным. В саду нашли письмо, и никто не дерзнул усомниться в его подлинности. Девочка клялась, что перо её не касалось той бумаги, но проклятие молвы было сильнее. Позор навеки вплёлся в её имя, как клеймо, которое не смыть ни временем, ни мольбами.

Эта черта выдавала её сущность куда сильнее, чем страсть к нарядам: алые, словно пролитая кровь, они казались почти чёрными рядом с её игривой, но коварной душой, пылавшей смехом в обществе самых искушённых.

— Брат, брось сии пустые забавы, — произнесла Кара с усмешкой, в которой сквозило нечто хищное. Она медленно облокотилась на спинку стула, словно хищница на ветви. — У тебя ни капли рассудка в твоих бездонных ямах. Боюсь, коли отец войдёт, то вправит тебе ум за твои походы в публичные дома. Будь ты хоть немного хитрее — поступал бы, как я, избавляясь от последователей нашего незаконнорожденного братца. Но ты, видно, дитя свободной воли.

Она задрала голову и, не отводя взгляда, впилась глазами в Эрнеста. В её зрачках блеснуло что-то ледяное, и Эрнест невольно ощутил, как по спине пробежал холод. Казалось, за каждым словом сестры скрывался тайный приговор.

— Не неси ереси, — бросил Эрнест с горделивой уверенностью, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Отец никогда не посадит на престол это дитя. Ему то не выгодно.

— Боюсь, ты ошибаешься, брат, — ответила Кара, лицо её оставалось каменным, словно высеченным из мрамора. — Я слышала их разговор. Отец в раздумьях. И если твоя жалкая натура не переменится, нам придётся жить в клетке, только уже вдвоём.

Слова ударили по Эрнесту, как холодная сталь. Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной ток, и сердце сжалось в глухой злобе. Неужели отец и впрямь способен предать их ради бастарда? Мысли вихрем пронеслись: Если Бен сядет на трон, кровь рода осквернится. Он уже опозорил наше имя — и будет делать это снова.

Эрнест ощутил, как внутри его поднимается тёмная волна ярости, смешанная со страхом.

«Не позволю. Пусть даже придётся пролить кровь — его, свою, чью угодно.»

Но за этим яростным обещанием таился иной, более страшный страх: он помнил завет их матери. Она умерла, иссохнув в проклятиях — проклиная и деву, что некогда разделила ложe с их отцом, и дитя, рождённое в позоре. Говорили, мать угасла от истощения, а та женщина, словно насмешка богов, осталась жива, несмотря на многократные, но тщетные попытки её отравить.

«Если мать погибла, а та ведьма жива, — подумал Эрнест, — быть может, и правда сами боги шепчут отцу своё волеизъявление. Но я не дам им этого.»

Эрнест резко поднялся и направился к двери, собираясь уйти. Но едва он коснулся створки, как та распахнулась сама, и на пороге появился князь.

Неучи шептали, будто ему перевалило за сотню, но то был лишь лукавый вздор. На вид князю едва исполнилось сорок. Никто, впрочем, не мог назвать точную дату его рождения: в их роду праздновать такие дни считалось невежеством. Пока наследник не определён, отмечать появление на свет — пустое и даже опасное дело. Одно знали верно: народ он великодушием не осыплет. Споры о его происхождении только разгорались, особенно из-за слухов о братьях — их было не меньше десятка, и все уже два десятка лет покоились в земле.

За князем вошли двое юношей. Первым — Бенджамин: пятнадцатилетний, но в учениях далеко опередивший сверстников. Ум его был остёр, хотя сердце оставалось мягким. Серые, словно пепел, волосы до ушей и глаза цвета глубоких озёр выдавали незаконное рождение. «А может, он и вовсе не сын князя?» — шептались бы многие, кабы осмелились. Но в Городе Света святой отец подтвердил кровные узы: редкий дар позволял ему видеть связи, недоступные обычным глазам. Это лишь малая часть его сил — но о прочем речь ещё впереди.

Следом вошёл Кайн — проклятое дитя, о котором ходили самые мрачные слухи. Высокий, крепкий, с короткими чёрными волосами и глазами такой же бездны, в которых легко утонуть. Отстранённый, по слухам опасный, он к семнадцати годам уже пережил смерть обоих родителей. Отца казнили за предательство, когда мальчику исполнилось семь. Мать умерла ещё раньше, но народ уверял: правда скрыта глубже.Говорили, она происходила из рода Эльхерии — лесного города, где жили тёмные альвы, чья жизнь питалась чёрной магией и потому не знала старости. Её муж Арут сковал супругу цепями, сотканными из святой магии, что медленно убивала чёрное пламя в её душе. Любви там не было — лишь холодный расчёт ради наследника.Так родился Кайн: дитя, которого не любили, но которого жаждали за его силу. С семи лет его привели во дворец, и с тех пор он стал частью дома.

— Куда это ты собрался? — отчётливо, с едва заметной ноткой горделивого вызова произнёс князь, отбрасывая быстрый взгляд на Кару.

— Прошу прощения, отец, — ответил Эрнест, склонив голову, но в глазах его сверкнула досада. — Я боялся, что вы позабыли о нашем собрании, и потому решился сам явиться в ваши покои.

Князь вошёл в кабинет, шаг за шагом заполняя собой тесное пространство. Дверь за его спиной захлопнулась сама собой, будто подчёркивая власть хозяина. Он опустился в резное кресло за каменным столом и лёгким движением ладони велел всем сесть.Взгляд его был холоден и нетороплив. Он скользил по лицам детей, как клинок по лезвию камня. Игры их — мелкие, дерзкие, порой жестокие — не вызывали в нём ни тревоги, ни осуждения. Он сам был мастером интриги и знал: власть рождается из таких же плетений.

Кара, пожалуй, превзошла бы братьев в хитрости и расчёте, и будь дозволено женщинам восходить, престол, быть может, ждал бы её. Но закон рода был крепче желания.

Молчание, густое как ночной туман, тянулось целую вечность. Братья и сестра обменивались быстрыми, косыми взглядами, пока наконец князь не прорезал тишину:

— Я собрал вас, дабы объявить о скором отъезде. Все вы отправитесь в Академию.Он перевёл глаза на Бена и чуть приподнял бровь.— Даже ты, — сказал с едва заметной усмешкой. — Я уже договорился о твоём зачислении: будешь учиться с братом и сестрой на одном курсе.Уголки его рта дрогнули.— И ты, Кайн, — князь прищурился, — отправишься с ними. Я бы предпочёл держать тебя рядом, но пришла пора тебе сближаться со святой.

Тонкая усмешка прорезала его лицо, как холодный луч луны.

Кайн сидел неподвижно, будто услышал приговор. Он ненавидел ту «святую», чьи сладкие речи прятали мрак, и опустил голову, чтобы не выдать отвращения. Бен, сидевший рядом, мягко коснулся его плеча, стараясь успокоить: все в комнате знали о неприязни Кайна.Юноша резко вскинул глаза, и Бен отдёрнул руку.

— У тебя нет выбора, — уверенно бросил Эрнест, откинувшись на спинку стула. — Ты обязан не только приблизиться к ней, но и доверить снятие проклятья.

Теневые спирали на коже Кайна — чёрные, словно дымные водовороты, — медленно вращались и расползались по телу. По преданиям, когда они достигнут сердца, проклятый бог заберёт его плоть, и мир погрузится во мрак. Кайн это знал, но пока спирали не добрались до груди, тревоги не выказывал. Может, в глубине души даже лелеял мрачную надежду: когда бог придёт за ним, он сокрушит всё ненавистное — а ненависти хватало.

Кому он был мил? Проще назвать тех, кого он не презирал.

Бен — раздражал порой, но не вызывал ненависти.

Князь — холодное равнодушие: он дал кров, пищу, оружие, и Кайн понимал, что тот мог бы заковать его в цепи, как некогда заковал мать.

Кара — лишь тень, никогда не пытавшаяся задеть его; то ли осторожность, то ли полное безразличие.

Эрнест же... каждое его язвительное слово обжигало, но Кайн сдерживал гнев — долг перед отцом не позволял иначе.

— Чудно, — произнёс Кайн, наконец подняв взгляд на князя. — Изволите выслушать мою просьбу?

— Слушаю, — князь слегка улыбнулся, будто предвкушая занятный разговор.

— Если я сумею избавиться от проклятия, — Кайн говорил громко и отчётливо, — могу ли я требовать разрыва помолвки?

Он уже давно искал хотя бы тень возможности — бродил по лесам, надеясь отыскать путь к спасению, но встречал лишь чудовищ.

— Любопытно, — князь прищурился. — Значит, пытался, да всё без толку? Есть ли хоть какая зацепка?

— Нет, — тихо ответил Кайн, опустив голову. — Но хочу знать, что мои усилия не будут напрасны.

— Так и быть, — медленно проговорил князь. — Сумеешь освободиться — я немедленно разорву союз. Но если к двадцати годам не справишься, спорить не посмеешь.

Он прекрасно понимал: шанс ничтожен, но и связываться со «святой» стороной князю не улыбалось.

— Я вас заверяю, — коротко и твёрдо произнёс Кайн.

Диалог иссяк, и дети начали расходиться по своим покоям, каждый — со своими мыслями о скором отъезде в Академию, что предстоял уже через неделю.

Им неведомо моё имя, и пусть так останется.Если спросите, откуда мне ведомы их тайны, я отвечу без колебаний и с гордостью: у меня есть фамильяр. Его зовут Кхор. Высший ворон, чёрное перо которого знает ветры всех земель.Через его глаза я вижу то, что сокрыто от людских взоров.

Как меня не замечают?Да кто осмелится всерьёз думать, будто вороны — не просто птицы?Их здесь тьма, целые стаи. Для всех — лишь крылатые падальщики.Для меня — сеть, что сплетена над королевством.

Птица видит, но никому не шепнёт; и люди, слепые, проходят мимо, не чуя зерна правды, что бьётся совсем рядом.

Наблюдать я начала из-за древней легенды — о Святой и Проклятом.Но теперь дети этого дома мне куда ближе, чем простые тени.Кайн... с детства на него смотрели словно сквозь страх, и даже я, через глаза Кхора, ощущала то холодное отторжение, что окружает его шаги.Кара и Эрнест — странная пара близнецов, чьи родственные шутки мне чужды.У меня есть собственный брат, но наши узы совсем иные: он никогда не позволял никому унижать меня.Может, потому Кайн кажется мне особенно близким. Мой брат тоже рос без материнской ласки; наш отец умер, когда мне было всего два года.В этой боли есть что-то общее, и я непрошено питаю к юноше тихую симпатию.Будь я ближе, я бы, пожалуй, вмешалась в его судьбу.Но пока что мне довольно того, что я вхожу в их чертоги только вместе с воронами.

История рождения Бена хранит особую тайну.Князь впервые увидел его мать на празднике, что звался Тёмное Просветление — ежегодное торжество в честь силы тьмы и её созидания. В этот день весь город преображался: на каменных стенах играли искусно вырезанные тени, рассказывая древние сказания о героях мрака.

Мастера выставляли работы, светящиеся таинственным светом, так что казалось, будто по улицам ходят магические звери и духи. В особых шатрах ведуньи и провидцы проводили гадания и обряды, связывая людей с невидимым миром.

Для знати устраивался ночной бал. Наряд у всех должен был быть чёрным, словно сама полночь, и каждый приносил князю редкий артефакт в дар.

Именно там, среди теней и шёпота чар, князь впервые встретил ту женщину, что позднее стала матерью Бена.

Дар, принесённый ею князю в ночь Тёмного Просветления, был не из числа обыденных.Она появилась в зале в бархатном одеянии цвета безлунной ночи, лёгкая в движениях, будто сама тьма вела её шаг. В руках она несла ларец из чёрного дерева, на крышке которого серебром были выжжены переплетённые спирали — знак древнего клана хранителей сумрака.

Когда ларец раскрылся, зал наполнил тонкий запах холодных звёзд и сырого камня. Внутри покоился Сердечник Полуночи — прозрачный кристалл, в глубине которого медленно переливались струи синего огня. Легенда гласила, что такой камень рождается лишь в сердце кратера, где лунный свет однажды слился с тенью.

Она подняла кристалл на раскрытых ладонях. Свет факелов будто погас рядом с ним: голубое свечение обвило стены, и на миг показалось, что зал дышит ночным ветром. Князь, привыкший к дарам золота и оружия, замер.

— Сим знаком, — сказала она негромко, — я вручаю вам силу покоя и безмолвной ночи. Пусть тьма, что хранит истоки мира, оберегает ваш род.

Голос её звучал спокойно, но в глубине слов таилась мягкая, почти неуловимая власть. Князь принял кристалл обеими руками; холод от него проник в кожу, будто напоминая о вечности.

После вручения дара музыка бала ненадолго стихла. Гости, поражённые сиянием кристалла, заговорили вполголоса, будто боясь нарушить тайну. Но князь, едва ощутив холод Сердечника, отвёл её в сторону от любопытных глаз.

Он повёл её по узкой винтовой лестнице к высокому балкону дворца, где ночной воздух был свеж, а звёзды висели так близко, что казалось, можно коснуться их рукой. Внизу, в тени, мерцали огни города, а над ними медленно скользили тучи — тёмные, как сама ночь.

— Откуда у тебя такой камень? — тихо спросил князь, держа дар в ладони.

Она слегка улыбнулась, но взгляд её оставался серьёзен.

— Он принадлежал моей матери, и её матери до неё. Камень этот не кует человек — его рождает время и молчание. Его не покупают, его находят лишь те, кого сама тьма сочтёт достойным.

Князь всматривался в неё, пытаясь уловить в её лице следы лжи, но видел только спокойствие, как гладь безветренного озера.Ветер донёс запах ночных цветов из садов дворца, и в этот миг он ощутил, что вокруг них словно замер весь мир. Ни звона, ни голосов, лишь далёкий ритм сердца — его и её, переплетённые на фоне звёздной тьмы.

Она шагнула ближе, и её бархатное одеяние шуршало, как шёлк под пальцами ветра.

— Сердечник хранит не только покой, — прошептала она, — но и выбор. Его свет ведёт того, кто держит его, к собственной судьбе. Пусть он укажет вам путь в час, когда свет и тьма станут равны.

Князь молчал. Её слова — загадочные, как сама ночь, — легли в душу тяжёлым предзнаменованием. Он не знал тогда, что их встреча и этот камень станут узлом, в который сплетутся судьбы его детей и весь будущий ход княжества.

Внизу вновь заиграла музыка, возвещая продолжение праздника, но на балкон они возвращаться не спешили. Ночь словно приняла их в свой покров, и только мерцание Сердечника Полуночи мягко освещало их лица, предвещая долгую, тёмную историю, которую ещё только предстояло написать.

Вот так причудлива сия история, словно её перо вело неведомое Крылатое Вестие, чья небесная обязанность — сплетать сердца в единый узор крыльями судьбы.

Крыло Кхора — мой тайный ключ, и мир под его перьями открыт мне целиком.

«Мать, как казалось Кайну, не любила его. Но с годами это чувство стало расплываться, будто утренний туман. Он начал понимать: её жестокость рождалась не из ненависти, а из безумия, которое в ней поселил отец. Порой она склонялась к нему, гладила по голове и шептала, что он — единственная радость её жизни. Порой же бросалась, сжимала пальцы на его шее, рыдала, обвиняя: «Ты — моё проклятие». Так он жил с колыбели: между лаской и яростью, между любовью и удушьем. Даже прежде, чем научился ходить и говорить, Кайн ощущал боль взрослых, как если бы она была вплетена в его собственную кровь.Отец навещал редко. Скупые слова — словно приговор: «У тебя есть назначение. Ты знаешь, кем должен стать».

Когда Кайну исполнилось шесть лет, его отправили на рубежи — в глухие чащи Мормо, где лесное войско князя сдерживало чудищ. Там он впервые встретил Святую по имени Каллисто: девочку, чья ясная улыбка казалась совершенно чуждой месту, где пахло железом, тлением и кровью. В тот день на него надвигалась тварь, которую в легендах звали Шрамоликим, Рогатым Стражем, или просто Тем, Кто Приходит из Чащи.Старые сказания гласили: прежде он был человеком. Воин Арген — лучший охотник своего племени, тщеславный и дерзкий. Возжелав покорить древний лес Мормо, он вызвал на бой самого его духа. Но дух не убил его: сплёл плоть с корнями и костями, обрёк на вечное стражничество. Рога его — изломанные ветви, напитанные кровью; тело — сеть застарелых шрамов, что в темноте светятся бледным пламенем. Говорили, в туманные ночи слышится его низкое рыдание — голос Аргена, просящего покоя, которого не знает.Когда монстр явился, он был выше трёх метров, с серой кожей, натянутой на бугристые мускулы. Из головы росли рога, искорёженные, будто ветви старого дуба, местами покрытые корой. Глаза — мертвенно-зелёные, мерцающие во мраке. Шрамы на теле то и дело раскрывались живыми ранами, из которых сочился дым.Его дары ужаса:* Туман боли — серое марево, заставляющее путника вновь и вновь переживать худшие воспоминания.* Корни-оковы — земля сама бросала в плоть корни, не давая врагу двинуться.* Рык проклятия — вопль, от которого кровь леденеет, кони сходят с ума, факелы гаснут.* Незыблемость — раны не убивали; лишь древняя реликвия могла причинить истинный вред.Кайн, однако, не дрогнул. Дружелюбные речи Каллисто, казалось, не касались его. Он соткал вокруг себя барьер невидимости, дар от проклятой крови — всего на несколько минут, но их было достаточно. На его пальце сверкало серебряное кольцо с зелёной каймой: отцовский дар. Стоило ему сжать ладонь, и кольцо рождало тяжёлую косу из холодного света. От матери Кайн унаследовал глаза Эфира — они видели движения и ауру врага, предсказывали удар до того, как тот был нанесён.Он рассёк Шрамоликого надвое — холодно, без страха, почти с разочарованием, будто бой оказался слишком прост. Но знал: тёмная сила в его крови опасна. Каждое применение ускоряет рост чёрных спиралей-проклятий на теле, и боль их разрастания была мучительна.

Каллиста тем временем возносила молитвы, упокоила погибших, чтобы их тени не вернулись в мир. А Кайн, не дожидаясь благодарностей, растворился в лесном сумраке.

Позднее, лёжа на своей узкой постели, он закрывал глаза — и видел ту же руку: мрачную, с длинными когтями, зовущую в бездну. Он знал с детства: коснуться её — значит исчезнуть. Но иной раз так сладко хотелось протянуть ладонь в темноту и позволить ей увлечь его прочь из мира боли.»