Год 1941-1945 (часть 2)

Маленков все делал, чтобы я не скучала. По его словам, в его хмуром сердце впервые в жизни проснулось большое чувство. Ночевать в резиденции Сталина он не решался, боялся доносчиков.

Берия приехал к завтраку. Он принес огромный букет цветов и несколько бутылок отборного кахетинского вина. Он был одет в хорошо сшитый чесучевый костюм и в украинскую вышитую рубашку. Когда я вышла на веранду посидеть с книгой в шезлонге, Л. П. тихо сказал:

— В. А., я должен с вами поговорить без свидетелей.

— Сегодня изумительный день, пойдемте на пляж!

— Дорогая, вы напрасно меня избегаете. Этот разговор рано или поздно должен состояться. Я не собираюсь, как некоторые, использовать вашу женскую слабость и принудить к сожительству.

С ужасом смотрела на этого зверя, принявшего личину человека. Он, конечно, заметил мое смятение и как ни в чем не бывало продолжал:

— Представьте себе, многоуважаемая В. А., что мы знаем о вас больше, чем вы предполагаете. Я не стану перечислять эпизоды вашей беспардонной жизни, хотя они достойны пера Александра Дюма и его умного сына. Вряд ли это нужно. Заранее оговорюсь: если наш с вами интимный разговор дойдет до чьих-нибудь ушей, мы сразу, без промедления, отрежем вам голову, а из бархатистой кожи сделаем кошельки и преподнесем их И. В. Сталину и остальным вашим милым любовникам.

Берия говорил тихо, не повышая голоса, словно речь шла о посадке деревьев.

— В. А., мы должны иметь полную информацию о всех ваших встречах с товарищем Сталиным и с другими партийными и государственными деятелями. За все платим чистоганом. Вы знаете, что деньги не пахнут и что они всегда нужны. Дружбой моей не стоит пренебрегать.

Когда вошел Сталин, я упала, потеряв сознание. Около постели неотлучно находились вызванные профессора и врачи. Когда пришла в себя, И. В. потребовал объяснений. Я ему все рассказала. Сталин засмеялся. Хохотал долго, гортанно, смачно. На его глазах выступили слезы. Он не мог остановиться. Выпил стакан холодного виноградного сока и снова стал смеяться.

— Верочка, вам без конца мерещатся преследователи. Скажи, дорогая: кому нужна перезрелая баба? Берия давно уже наводит порядок в братской Армении и на вершинах любимой Абхазии, где резвятся такие прекрасные девушки.

Я растерянно посмотрела на Сталина.

— И. В., вы умышленно решили сделать из меня идиотку? Когда вы вошли, разве я одна находилась на веранде?

— Конечно, одна.

— Значит, мне это приснилось?

— Конечно, приснилось.

— И. В., родной, я боюсь Л. П. Оградите меня от него. Сжальтесь, я не могу так больше жить! Я устала. Не толкайте меня на самоубийство. Нервы ослабели, они больше не выдержат.

— А что мы взамен получим?

— Разве я недостаточно вам предана?

Сталин смягчился. Глаза у него заблестели. Он стал похож на Кота-Мурлыку из рождественской сказки.

— Мы опять будем с ним как следует беседовать.

Сталин пришел ко мне в душную сухумскую ночь. Я спросила:

— И. В., почему вы назвали меня перезрелой бабой?

— Вместо того, чтобы заниматься болтовней, лучше согрейте меня и влейте как можно больше бодрости. Нам нужен эликсир духа.

Утром на пляже он первый заговорил:

— Берия дал слово, что больше к тебе не подойдет. Вас, Верочка, ожидает сюрприз! В будущем году поедете на гастроли в Скандинавские страны — Норвегию, Данию, Швецию.

Забыв обо всем на свете, от радости поцеловала вождя.

Несмотря на ливень, гости стали съезжаться к трем часам дня. Приехали старые знакомые, постоянные вожди — Микоян, Жданов, Хрущев, Ворошилов, Берия, Каганович, Андреев. Они тепло со мной поздоровались. Прислуживала Валечка. Весь вечер И. В. был в игривом настроении. Посыпались шутки, анекдоты, розыгрыши. Как всегда, мишенью сделались Микоян, Хрущев, Каганович. Повернувшись в сторону Микояна, И. В. спросил его:

— Анастас, дорогой, поведай нам по-дружески, кто продал англичанам бакинских комиссаров?

Микоян зло пробурчал:

— Откуда мне знать?

— Смотри, сколько лет прошло, а мы не можем забыть чудовищного преступления, смерть бакинских товарищей. Говорят, что ты в этом деле замешан. Дело прошлое, сознавайся, англичане тебе хорошо заплатили?

Хрущев громко рассмеялся. Он сказал:

— За такое предательство надо людей наказывать.

— Тоже мне праведник нашелся, еще зубы скалит! — процедил недовольно Сталин. — Товарищи, вы знаете, еще до войны наш дорогой Никита Сергеевич слезно просился по совместительству на одну ответственную должность.

— На какую же? — спросил Жданов, глотая таблетки от удушья.

— Хрущев предложил казнить предателей на Красной площади, где когда-то было лобное место, изъявив желание стать главным палачом!

Густая красная маска покрыла лицо Хрущева. Его маленькие заплывшие глазки испуганно заметались. В горле у него забулькало, он стал давиться, от этого мускулы на шее напряглись. Берия громко фыркнул.

— Мы что, говорим неправду? — ухмыляясь, спросил Сталин.

— И. В., я не собирался идти в палачи, — сказал Хрущев.

— Получается, что товарищ Сталин выдумывает? — веско проговорил Берия.

— Арбитры нам не нужны! — отпарировал Сталин.

И. В. не унимался, он собирался изничтожить свою жертву.

— Товарищ Хрущев, а вот если партия и правительство единогласно решат назначить вас главным палачом советского государства, неужели вам изменит совесть большевика и вы откажетесь выполнить волю коммунистической партии, волю рабочих и крестьян? Мне помнится, что этот вопрос уже однажды перед вами ставился? Тогда вы были более лояльны.

— И. В., с этим предложением вы немного опоздали, у нас имеется главный палач, я слышал, что он неплохо справляется со своими обязанностями.

Общество повернулось в сторону Берия.

— Хрущев, ты переходишь границы дозволенного, советую тебе заткнуться! — прошипел Л. П.

— Пусть Никита Сергеевич подробно расскажет о своем детстве! — вмешался Микоян.

— Компот и мороженое можно подавать? — наивно спросила Валечка Истомина.

За всех ответил Сталин:

— У правительственных ослов отнялись языки. Подавай! Им в задницу надо воткнуть головки чеснока и по десятку соленых огурцов.

Громче всех смеялся Каганович, он буквально ржал. После десерта паузу нарушил Жданов:

— Не могу понять, почему Финляндии нужна самостоятельность? Финские коммунисты давно мечтают воссоединиться с братским Советским Союзом. У нас хранится письменное завещание товарища Тойво Анти-кайнона. Ленинградская область нуждается в рабочей силе, пришло время и границы наши расширить.

— Ты, Андрей Александрович, возглавляешь Союзно-Контрольную Комиссию по делам Финляндии, тебе и карты в руки. Подготовь проект воссоединения с соответствующей аргументацией, а мы его рассмотрим на ближайшем заседании Политбюро и Совета Министров, — сказал Сталин.

— В ЦК КПСС обратилась вдова Щербакова, — проговорил Маленков. — Она просит увеличить пенсию и оставить ее в прежней квартире.

Сталин сразу отреагировал:

— Для чего пожилой вдове иметь такую большую квартиру? Она что, собирается уроки танцев давать? Пенсию надо прибавить, Александр Сергеевич добросовестно работал, жаль его.

— Товарищи, давайте споем! — прогундосил Ворошилов.

— Климент Ефремович, вот ты в прошлом мастеровой, слесарь, без законченного низшего образования, для чего ты попер в военные? Смотри, сколько нацепил на грудь орденов и медалей, без стеснения носишь маршальские погоны, а, по совести говоря, вояка ты говенный. Мы переведем тебя с сохранением стажа в солисты русского хора имени Пятницкого, тебя с удовольствием примут. Как только на афише появятся фамилия и звание «Солист русского народного хора, маршал в отставке Клим Ворошилов», от публики отбоя не будет, все захотят на тебя поглазеть. Непременно прихвати с собой кривоногого кавалериста маршала Семена Буденного. В России сенсация всегда стоит на первом месте!

— Поскольку товарищ Ворошилов разбирается в русских песнях, — проговорил Жданов, — давайте кинем его на культуру.

— Я с тобой согласен, — сказал И. В. — Предложение разумное, но сегодня важнее послать своего человека в Венгрию. Вот когда Клим постареет, тогда пошлем управлять культурой!

Из Москвы приехал И. Г. Большаков. Он привез на утверждение новую картину «Генерал армии», в основу сюжета которой легли недавние события Сталинградской битвы.

— Хороший фильм сделали ленинградские товарищи, — сказал Сталин после просмотра. — Картину можно рекомендовать на Сталинскую премию, только название придется изменить. Назовем «Великий перелом». У кого имеются возражения? Раз молчите, значит, единогласно. Особо следует отметить автора сценария Чирскова, режиссера Эрмлера, артиста Державина, остальных товарищей награждайте по своему усмотрению.

— Артиста Бернеса не следует награждать! — процедил Жданов.

— Почему? — удивленно спросил Большаков.

— Потому что у нас искусство русское, а не еврейское.

— В таком случае как прикажете быть с режиссером Фридрихом Марковичем Эрмлером? Напомню, что он поставил «Великого гражданина». И вообще, что нам делать с режиссерами-евреями?

— На киностудиях царит еврейское засилье. У нас нет кадров, — отрезал Большаков.

— Кадры надо уметь воспитывать, — наставительно проговорил Жданов. — На экранах то и дело мелькают в титрах одни и те же фамилии: Юткевич, Трауберг, Ромм, Козинцев, Донской, Рошаль, Зархи, Райзман, Хейфиц.

Большаков:

— Они же авторы классических фильмов!

Сталин:

— Товарищ Жданов прав. Нечего выпячивать евреев на передний план. Государство русское, советское, многонациональное, но не еврейское. Поработали товарищи, сделали свое дело, мы их поблагодарили, пусть другим дадут возможность проявить способности.

Большаков:

— Вопрос принципиальный. Вы даете указание уволить режиссеров-евреев? В области кинематографии они проработали десятки лет, имеют ордена, звания, международные премии. Что я им скажу? Мы еще забыли, что существует мировая печать, которая сразу же откликнется.

— Зачем нам вмешиваться в дела вашей епархии? — устало заключил Сталин. — Вы поп и сами охраняйте свой приход.

— И. В., мы учтем ваше предложение.

— В ближайшие дни приступит к работе твой первый заместитель Константин Степанович Кузаков.

— И. В., разве он кинематографист?

— Какое это имеет значение? Ты пришел управлять кино из канцелярии и за короткое время нахватался вершков. Смотри, Иван Григорьевич, не обижай Кузакова. Мы рекомендуем его на эту должность.

— Кажется, он работает в сценарном отделе киностудии «Мосфильм»?

— Напомню тебе слова Суворова: «Плох тот солдат, который не хочет стать генералом». Почему ты сопротивляешься?

— У меня уже есть заместители: и первый, и второй, и третий.

— Ничего, потеснятся. Одного переведи на производство или пошли в национальную республику, там нужны русские кадры.

Поскребышев проговорился, что Кузаков — незаконнорожденный сын Сталина, но кто его мать, он не знает.

Я ошиблась, когда подумала, что Сталин ко мне охладел. И. В. приходил каждую ночь, был требователен, ревновал к прошлому, к мужу, к друзьям-собутыльникам.

— Я ценю тебя, Верочка, — шептал он в любовном угаре, — за то, что отказалась стать моей женой. Этого хотят все бабы. Назови мне женщину, которая не хочет властвовать? Моя дочь Светлана тебя ненавидит, мечтает о твоем исчезновении. Она видела тебя несколько раз и обо всем догадывается. На эту щекотливую тему мы с ней никогда не говорили. Сломать меня нельзя, покорить невозможно. — Сталин задымил трубкой. В паузах пил подогретое вино, свой любимый грог. — Берия собирался взять тебя на пушку, а ты — молодец, обвела вокруг пальца самого начальника государственной безопасности.

Необъяснимо, почему человек всегда испытывает грусть, когда приходится расставаться с морем. В кулачке зажала несколько монеток. Поплыла далеко-далеко, и там, вдали от берега, монеты беззвучно упали на морское дно. Дай Бог, чтобы они принесли мне счастье...

15 октября 1945 года за мной неожиданно приехал Власик.

— Что-нибудь случилось? — спросила я испуганно.

— Там все узнаете! — буркнул он сквозь зубы.

Насупленный И. В. меня уже ждал. Он приказал следовать за ним. Мы шли узкими коридорами, по узенькой винтовой лестнице спустились в мрачную, тускло освещенную комнату. Со всех сторон взирали лики святых. Словно живые, они смотрели на меня как бы с укоризной. Сталин говорил очень тихо, каждое его слово вползало в душу и больно сжимало сердце.

— Нынче будешь исповедоваться. Если уличат во лжи, отсюда живой не выйдешь. Ты, потаскуха, слишком много знаешь, тебя, стерву, следует живьем замуровать.

Последнюю фразу он злобно прошипел. Я осталась одна в каменном мешке. Где-то надо мной раздался глухой старческий голос. От испуга я задрожала. Сталин в любую минуту мог придумать какую-нибудь пакость.

— Дочь моя, Вера Давыдова! Мы все принадлежим нашему Господу. Только он один вправе распоряжаться нашими бренными душами. Я пришел сюда, под своды Московского Кремля, выслушать твою слабую душу, оскверненную сатаной. Не бойся меня.

— Прежде чем говорить, я должна вас увидеть!

— Я предстану перед тобой после исповеди.

— Мне не в чем каяться.

Погасли электрические свечи. Мрак окутал темницу-исповедальню. Отчетливо услыхала душераздирающие крики. Выли шакалы, лаяли собаки, мяукали кошки. Садисты пустили фонограмму. Ноги отяжелели, я постелила на пол пальто и так, сидя, задремала. Очнулась от знакомого голоса. Приоткрыв глаза, увидела склонившегося надо мной Поскребышева.

— И. В. остался вами доволен. Он разрешил отвезти вас домой.

В тот день я долго гуляла по ночной, холодной Москве. Я неслась по волнам людского океана и вновь ощутила беспомощность, беспросветную тоску, одиночество. Я задыхалась в морской пучине. Наброшенная на шею петля мешала выплыть. Я устала сражаться за право жить. Страшно, когда некому поведать невыплаканное горе. Вспомнила про монаха Нафанаила. Возможно, он жив? Но как его найти? Помнит ли он меня? Прошло столько лет. Захочет ли он говорить? Так складывается наша жизнь, что в трудную минуту мы ищем защиту у Всевышнего. Верила в то, что он — ЕДИНСТВЕННЫЙ в состоянии защитить меня от грядущих бед. А почему ОН обязан помогать? Ведь столько раз я про него забывала.

Позвонили из Московской Патриархии, секретарь передал, что со мной хочет повидаться патриарх Всея Руси Алексий. Он прислал машину, принял ласково и добросердечно. Стол накрыла тихая, незаметная, с печальным лицом монашка-домоправительница. Патриарх попросил меня спеть в Елоховском соборе в Новогоднюю ночь.

— В. А., за труды праведные мы вас хорошо поблагодарим, церковь не любит оставаться в долгу.

Во время чаепития я спросила Святейшего, не знает ли он, в какой обители проживает монах Нафанаил.

— Как не знать? Нафанаил совсем хворый стал. Живет в Загорске, в монастыре Троице-Сергиевской Лавры. Мирских селян туда не пускают. Женщинам не полагается заходить на территорию мужского монастыря.

— Мы когда-то были знакомы, этот человек в моей жизни оставил неизгладимый след. Разрешите с ним повидаться, хотя бы на несколько минут?

— Если монах Нафанаил будет в силах говорить, вам устроят с ним встречу. Поезжайте туда утром.

Лавра такая же нарядная и праздничная. Последний раз я была в Загорске очень давно. Записка патриарха Алексия открыла глухие монастырские ворота. Предупредительный настоятель со светскими манерами проводил меня на второй этаж. В крошечной каморке-келье, укрытый простым серым одеялом, на деревянном топчане лежал изможденный старец. Подслеповатыми, воспаленными слезящимися глазами он долго смотрел на меня.

— Я узнал вас, дочь моя! Что вас привело в Лавру? Говорите не таясь. — Из глаз полились непрошенные слезы. — Вот и хорошо, поплачете и легче станет. Страсть надо уметь укрощать. После одержанной победы в сердце почувствуете легкость, а в скорбной душе — величие духа. Вижу, что вам тяжело. Искуситель не вечно будет измываться, не за горами — его черед. В каждодневных молитвах ищите свой путь. Прощайте, дорогая, не забывайте Господа нашего. До ухода в лучший мир я буду за вас молиться.

С очищенной душой я вернулась домой. Позвонила Вольфу Мессингу, пригласила его на концерт. В антракте он принес букет сирени, потом мы отправились в ресторан.

— В. А., — сказал он, — на протяжении двух часов мы говорили обо всем, но главного не сказали. Я не сумею дать надлежащий ответ на ваш внутренний вопрос, потому что вы мне не доверяете, а я, естественно, вас побаиваюсь.

И все-таки он меня пожалел.

— Так и быть, протяните ко мне ваши руки, закройте глаза. Теперь слушайте меня внимательно и сразу же забудьте то, что я вам скажу. Вы переживете его лет на 30. Он умрет весной 1953 года, уверен, что не своей смертью, миллионы людей — его враги, самые страшные те, кто находится рядом с ним.

Я подготовила 7 концертных программ, составленных из русских романсов, начиная от песни XVIII века. В репертуар включила романсы Римского-Корсакова и шедевры рахманиновской лирики, тонкие и своеобразные произведения скандинавских композиторов Грига, Сибелиуса, Синдинга.

На концерт в Большой зал консерватории пришел актер и режиссер Алексей Дикой. С ним была его жена, милейшая женщина, Александра Александровна, в прошлом балерина.

— В вашем исполнении, В. А., — проговорил Дикий, — мне больше всего понравились песня Грига «По дороге на родину» и «Стужа» Синдинга. В передаче тончайших нюансов мне послышалось страдание, душевный вопль истерзанной души. Для того чтобы понять ваше человеческое нутро, достаточно услышать только эти две песни.

Дикие повезли меня к себе ужинать. Слушать Дикого необыкновенно интересно. Мы сидели до утра.

Сталин дряхлел, но пытался быть бодрым. Он дал понять, что не оставит меня в покое, что я принадлежу только ему одному. Когда я хотела уехать, Сталин попросил остаться.

— Мне лучше, когда ты рядом. — Он лег на кушетку. — Верочка, почитайте вслух «Петра Первого» Толстого, главы про Полтавское сражение.

И. В. слушал с упоением. Хронологию, имена и фамилии русских командиров знал на память. Потом он вызвал Поскребышева:

— А. Н., закажите для нас фильмы «Александр Невский» и «Петр Первый». На просмотр никого не зовите. До конца дней своих буду преклоняться перед гением и величием русских царей.

Я спросила И. В., почему до сих пор нет художественного фильма про жизнь царя Ивана Грозного.

— Мне говорили, что эту тему разрабатывает кинорежиссер Эйзенштейн. Мы думаем, что он справится с этой работой.

Принесли вино и закуски, на его щеках выступил легкий румянец. Он непрерывно курил. Трубку набивал табаком из папирос «Герцоговина флор». От табака его пальцы были желто-коричневыми.

— Верочка, — проговорил И. В., — вам надо завоевать расположение Берия. Он такой же азиат, как и я. Вы должны найти с ним общий язык. Как только с ним подружитесь, к вам перестанут приставать с дурацкими предложениями. Его все боятся. Советую не переходить границы дозволенного, иначе он вас сомнет и, как ненужную тряпку, выкинет на помойку.

И. В. собирался еще что-то сказать, но не сумел, послышалось горловое клокотание. Глазами он показал на звонок. Я позвонила, вбежал перепуганный Поскребышев. Врачи констатировали сердечный приступ. Сказались годы войны. Сталина не видела больше месяца.