Год 1937 (часть 2)

Первое мая. После демонстрации, едва передвигая ноги, вернулась домой. Усталая, повалилась на кровать. В 6 часов вечера позвонил Ежов.

— Спускайтесь вниз, за вами выходит машина.

— Н. И., дорогой, я не в состоянии дышать, встретимся попозже.

Ежов благосклонно согласился. И тут же звонок Поскребышева:

— В. А., настоятельно просим завтра у нас отобедать! Теперь вы свободны. По настоянию врачей товарищ Сталин уехал на две недели в отпуск. Когда можно прислать автомобиль?

— А. Н., ответ дам завтра утром, я сама вам позвоню.

— До чего же вы трудная женщина. Ничего не поделаешь, денек потерпим.

Я была одета, когда за мной приехал Петя Устинов, шофер Ежова. С ним сразу нашла общий язык.

— Н. И. приказал доставить вас на дачу.

Богато обставленный загородный дом. Роскошь соседствует с деревенской обывательщиной. Картины упрятаны в старинные, тяжеловесные рамы. Шкафы набиты хрусталем, фар<|юром, бронзой. Перепутаны стили, века, мастера.

Заметив восхищенный взгляд, Ежов похвалился:

— Это барахло мы с Тонькой накопили за три года. Петя, иди отдыхать, — сказал он шоферу.

Маленький, чистенький, аккуратненький Ежов был похож на школьника седьмого класса, ему не хватало только пионерского галстука.

— Хотите кушать? — спросил он просто.

— Спасибо, пока нет.

Наступила неловкая пауза, мы не знали о чем говорить, я боялась задавать вопросы.

— Вас что-то тяготит? — вкрадчиво спросил мальчик-нарком.

— Нет.

— Вы можете называть меня по-домашнему, Колей.

— Сразу трудно.

Хмурый нарком промолчал.

— Почему вы сегодня такая невеселая?

— Это допрос или беседа?

— Дружеская встреча.

После ужина мы смотрели американскую комедию «Любовь втроем». Ежов обнял меня, я осторожно отодвинулась. Мальчик-нарком разозлился.

— Верочка, я собираюсь заключить с вами союз. Если будете почаще ко мне приезжать, мы постараемся забыть ваши шалости, — пропищал он. — Мы про вас все знаем. Счастье ваше, что не-доложили И. В. В докладной записке Ягода написал, что маршал Тухачевский выкрал у него компрометирующие фотографии, имеющие непосредственное отношение к путешествию в Загорск и Переяславль-Залесский. Мы с ним еще поработаем, я наизнанку выверну его душу. Генеральный прокурор Вышинский настаивает на вашем аресте, кричит, что у него имеются вещественные доказательства вашего предательства. Могущество этого негодяя мы тоже обломаем, я его ненавижу! Чего испугалась? Придвигайся, Коля Ежов не кусается. Дай грудь пощупать! Честно говоря, я девочек больше люблю, но, как тебя увижу, кровь ударяет в виски, не могу с собой совладеть. Моя Тонька худосочная баба, надоела до смерти. Вместо сисек у нее кнопки от звонков.

Как они все одинаково банальны! Я продолжала крутиться в страшном водовороте похоти и неудовлетворенных желаний...

— Верочка, клянусь Аллахом, таких шикарных женщин, как ты, у меня еще не было. Ты — настоящая самка, большая, красивая, с императорским бюстом. Я за все отблагодарю тебя по-царски.

— Н. И., побойтесь Бога!

Ежов засмеялся. Он цинично проговорил:

— Ты моя новая подруга. Тоня занимается только политикой. Эта дура окончательно помешалась. В постельке без конца цитирует Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина — наших основных марксистов.

— Значит, вам крупно повезло!

Подумала, что могла бы сыграть Гулливера, Ежов — лилипута. Вот потеха была бы!

Н. И. продолжал накачивать себя коньяком и водкой, пока замертво не свалился.

Утром во время завтрака он рассказал, как и чем собираются пытать Ягоду, Радека, Пятакова.

— Мы, большевики, не должны быть слабонервными. На научной основе у нас разработана целая система.

— Н. И., как вы можете за едой спокойно говорить о таких вещах?

— В нашем правительстве самый ужасный мужик — Анастас Иванович Микоян. По его совету я выписал из библиотеки «Историю испанской инквизиции». Самая подходящая книга для нашей работы, неоценимый клад!

— Скажите, почему Вышинский так люто меня ненавидит?

Ежов раскатисто засмеялся:

— Откормленного прокурора с крысиными повадками все девки боятся, бабы от него бегут, как от Сидоровой козы. Он сказал по секрету Микояну, что ему шибко нравится солистка Большого театра. Хитрый ар-мяшка, конечно, догадался, о ком идет речь.

— Я презираю Вышинского!

— А меня?

— Коля, вы лучше их всех!

От «комплимента» нарком порозовел. Из кармана вытащил два золотых кольца.

— Возьми на память!

— Что вы? Эти кольца стоят огромных денег, я не имею права на такие подарки.

— Бери, Верочка, а то обижусь!

В пять часов вернулась домой. Конвульсивно, в непрерывных звонках бился телефон. Нетерпеливый Поскребышев дожидался своего часа.

— В. А., стол давно накрыт. Разрешите приехать?

— А. Н., я вас жду.

Секретарь Сталина занимал в Доме правительства просторную 4-комнатную квартиру. В подъезде дежурил чекист в штатском костюме. Нарядный Поскребышев усадил меня за большой обеденный стол.

— Вы ждете кого-нибудь? — спросила я.

— Только вас, красавица!

— Кто приготовил такой изысканный стол?

— Мы заранее сделали заказ, блюда привезены из ресторана «Метрополь». Наша домработница вместе с официантами из Кремля сервировала. Я отпустил ее погулять.

Несмотря на кажущуюся простоту, А. Н. нельзя было назвать дураком или простофилей. Сын крестьянина смекнул, что Советская власть даст ему больше, чем хлебопашество или же разведение коров и свиней. Природный крестьянский ум помог удержаться и стать незаменимым для Сталина человеком. Он корнями влез в существо вождя. Тихий, незаметный, бесшумный Поскребышев умел производить впечатление. Постепенно, с методической изворотливостью А. Н. сумел избавиться от конкурентов-завистников.

— Верочка, как вы провели Первое мая? — спросил А. Н.

— Утром была на демонстрации: Большой театр имеет свою колонну, потом побывала в гостях у Н. И. Ежова.

— Я вытащил беспризорника из голодного Казахстана, устроил его на работу, сначала в комсомольские органы, затем добился его перевода в ЦК НВКП(б). Николая надо держать на поводке, слабость его — водка и юные барышни.

— А. Н., почему маршала Тухачевского вместо Лондона отправили в Куйбышев?

Рябоватый секретарь насторожился:

— Ваша осведомленность почище нашей. Кто вам об этом сказал?

— В гастрономе я случайно встретила Нину Евгеньевну, его жену, с которой давно знакома.

— К сожалению, пока ничего не могу сказать... Вы все еще неравнодушны к Тухачевскому? — спросил он порывисто.

Удивилась его проницательности.

— Нет, что вы, просто жаль. Я считаю его приличным человеком.

— Ничего образину жалеть! Мы их всех на смерть засудим! — крикнул он в бешенстве. — Они хуже голодных шакалов. Зверь, когда сыт, человека не тронет. — Поскребышев долго собирался с мыслями, наконец выпалил единым махом — В. А. оставайтесь у нас ночевать! Завтра раненько отвезем вас домой.

Меня чуть не вытошнило.

— Дорогой, я должна к вам хоть немного привыкнуть. Вы подумали о том, как будет реагировать на наши отношения И. В.? Он всегда все знает. Не стоит опошлять нашу дружбу.

— В. А., я люблю вас! Люблю гораздо сильнее, чем вы думаете. Каждую ночь вы мне снитесь. Моя любовь как ветер. Вот он поднялся, кажется, что это легкий ветерок, а сердце вдруг сгибается, словно ива в бурю. Верочка, родите мне сыновей! Век буду благодарен, любую сумму отвалю.

— А. Н., вы сошли с ума! Я замужняя женщина, представьте себе такую картину: меня вызывают в Кремль, я захожу к товарищу Сталину с большим животом!

— Неужели я настолько уродлив, что вам на меня противно смотреть?

— Вы задаете странный вопрос, я с удовольствием провожу с вами праздничный вечер и надеюсь, что не последний? На днях меня предупредили, что надо остерегаться прокурора Вышинского!

— Товарищ он, действительно, опасный. Мы держим его в ежовых рукавицах. Малейшая провинность — скинем в пропасть. Рекомендую встретиться с прокурором в узком семейном кругу. Нам важно знать его сокровенные мысли.

Поскребышев пересел ко мне на диван. Голову положил на грудь.

— Эх, бросил бы все и уехал с вами навсегда в деревню.

— А на что жили бы?

— В крестьянском хозяйстве нынче царит полная неразбериха, ужасная нищета. Коллективизация ничего путного не принесла. Недавно с бригадой ЦК мы побывали в трех областях: Ярославской, Костромской, Вятской. Ездили по районным центрам. В городах еще имеется какой-то прогресс, а в деревнях осталась только окаянная голь. Девки и парни бегут из колхозов. Инвалиды-старики вконец выдохлись. Купленные в Германии новенькие тракторы и комбайны ржавеют, потому что стоят без движения. Нельзя из деревни выпускать молодежь, кто родился на земле, пускай там и подыхает. Нечего с ослиным рылом забираться в город. Вредителей — тьма. За полторы недели арестовано 14 тысяч человек. Вот что, Верочка, понаделали проклятые троцкисты!

— А. Н., арестован мой большой друг, писатель Б. А. Пильняк-Вогау. Вы не могли бы узнать, в чем его вина и что с ним происходит?

— Не хочу вас расстраивать, Пильняк — не жилец на этом свете. Нам в секретариат звонил ваш знакомый, поэт Пастернак. Он сказал, что жена Пильняка осталась с детьми без средств к существованию.

— Его жена, Кира Андронникова, арестована, квартира ее опечатана. Я слышала, что у нее собираются конфисковать имущество?

Поскребышев иронически улыбнулся:

— Как преуспел ваш интимный друг? Получается так, одна жена у него законная, вторая — надомница или приходящая?

— Я ничего не понимаю!

— Верочка, здесь нечего понимать. Нам пришлось заниматься его делом. Официально Пильняк женат на гражданке Марии Алексеевне Соколовой-Вогау. От него она имеет сына и дочь. Андронникова красивая женщина, на ее удочку попадались многие простачки, в том числе и ваш писатель. Несмотря на относительную молодость, она шпионка крупного калибра, поверьте мне, они стоят друг друга.

— Мне хотелось бы познакомиться с Марией Алексеевной!

— Не рекомендую. Мадам находится в Бутырской тюрьме, дети отправлены в политический изолятор.

В кабинете стояли застекленные стеллажи с книгами.

— Я собираю сказки, пословицы, частушки, поговорки. Сказки уводят от действительности. В молодости увлекся Достоевским, дружил с монахами, священниками, каликами-богомольцами. Вдоволь насмотрелся на русскую жизнь. В библиотеке мне дали затрепанный экземпляр книги «Записки из мертвого дома». Прочитал и задумался. До того стало тошно, что собирался руки на себя наложить. Спас двоюродный брат Панфил Стародубцев. После этого случая он постригся в монахи, помер в монастыре. К Федору Михайловичу Достоевскому больше не вернулся. От него отрекся, он душу наизнанку вывернул. Еще люблю книги Михаила Зощенко, собираю все издания.

Я тепло простилась с негласным хозяином Кремля.

Опера «Царская невеста» имела шумный успех. Перед началом второго акта служители принесли корзины с цветами от Маленкова, Ежова, Поскребышева, Ворошилова и даже от сурового блюстителя правопорядка Вышинского. Это был намек не только на примирение. Всех перещеголял Сталин. В красочно оформленной корзине, искусно задрапированной изумительными цветами, — шампанское, шоколад, отборный коньяк, банки с икрой, грузинские и армянские вина.

За кулисами впервые появился упитанный, в модном темно-синем костюме, белоснежной накрахмаленной рубашке, тщательно подстриженный, надушенный Андрей Януарьевич Вышинский. Он поцеловал руку. С достоинством, любуясь собой, произнес:

— Как я рад вас видеть, милейшая В. А. В эту субботу, — пророкотал он, — день рождения супруга, мы устраиваем небольшой семейный ужин. Ждем вас к 7 вечера. Машину пришлю, отказ не принимается.

В мою артистическую уборную вбежал запыхавшийся Поскребышев:

— В. А., вас срочно просит товарищ Сталин.

И. В. находился в комнате отдыха, он курил трубку и пил воду со льдом.

— Товарищ Давыдова, сегодня вы пели с большим настроением. Поздравляю с творческой удачей!

Молотов, заикаясь:

— Мой дом для вас всегда открыт, В. А.

— Смотрите, какой шустрый. Еще один поклонник навалился на бедную голову, — пошутил Сталин. — А мы считали, что тебя дамы давно уже не интересуют?

Члены политбюро и наркомы захихикали. Подошел Микоян. Он сказал:

— В. А., до нас дошли слухи, что вы собираетесь на гастроли в Финляндию. Мы вас оденем, как царскую невесту!

— Даже лучше! — властно проговорил И. В. — Жду вас в наркомате. В. А., где вы собираетесь ужинать?

— Я очень устала.

— Отдохнете на даче. Товарищ Поскребышев остается в качестве заложника.

— В данной ситуации, это неплохая роль, — сострил Ворошилов.

Собутыльники — с некоторыми «купюрами». Из «посторонних» — писатели А. Толстой и М. Шолохов.

— Алексей Николаевич, — обратился И. В. к Толстому, — вы хотели нам что-то сообщить?

Отправляя в рот большой кусок заливной рыбы, А. Н. пробормотал:

— На днях закончил черновую редакцию повести «Хлеб». С огромным волнением посвящаю ее вам, И. В., и вам, многоуважаемый Климент Ефремович, величайшим стратегам XX века!

Сталин недовольно перебил:

— С кем заключены договора на издание книги?

— Журнал «Молодая гвардия» предполагает опубликовать в трех номерах: октябрьском, ноябрьском и декабрьском, «Новый мир» — в январе и феврале. Отдельная книжка выйдет в конце этого года.

Увешанный орденами, с маршальской звездой Ворошилов проговорил:

— Товарищ Толстой, вы самый большой современный русский писатель!

Шолохов поморщился. Толстой встал и радостно кивал головой:

— Чрезвычайно тронут.

— Неоценимы ваши заслуги, — продолжал маршал, — перед советским государством. Красная Армия и Военно-Морской флот преподносят вам именное серебряное оружие.

Грузный толстяк Толстой схватил хрупкого маршала и стал его смачно лобызать. Ежов пропищал тенорком:

— Горько, горько, горько!!!

И. В., смеясь:

— Разве мы присутствуем на свадебной церемонии?

Упившийся Шолохов, потерявший над собой контроль, выкрикивал накопившуюся обиду:

— Мы тоже с усами! Шолохов — единственный настоящий писатель в России!

— Шолохов, немедленно отсюда уходите! — приказал Ежов.

Сталин поднял бокал с шампанским:

— Выпьем за роман «Хлеб «и его создателя!

Наступила передышка, заработали челюсти, загремели столовые приборы.

— Когда думаешь закончить «Петра»? — спросил Сталин.

— В скором времени, И. В., мы вам покажем первую серию художественного фильма-эпопеи, которую по вашему заданию снимает в Ленинграде режиссер Владимир Михайлович Петров. Актерский ансамбль великолепен: Петр — Николай Симонов, Екатерина — Алла Тарасова, царевич Алексей — Николай Черкасов, Меньшиков — Михаил Жаров.

Члены правительства любили слушать неугомонного весельчака-балагура, отчаянного вруна Толстого. Придворный писатель-летописец обладал редким даром увлекательного рассказчика.

— При работе над романом меня на правильную дорогу вывел разбор и изучение судебных актов XVII века. Розыскные акты велись дьяками, которые старались записать в сжатой и красочной форме наиболее точно рассказ пытаемого. Не преследуя «литературных» задач, премудрые дьяки творили высокую словесность. В их записках — алмазы литературной речи. Я уверен, что Петр не сын царя Алексея Михайловича, а патриарха Никона. Сам он — выходец из крестьянской семьи, по национальности мордвин. Священником стал в 20 лет, потом был монахом, епископом, обогнал недругов и довольно быстро добился сана патриарха Всея Руси. Он был честолюбив, обладал умом и сильной волей. Дед Петра, царь Михаил Федорович, законченный дегенерат, царь Алексей Михайлович — человек неглупый, но нерешительный, вялый, половинчатый. Ни внутреннего, ни внешнего сходства с Петром у него нет. У меня хранится маска Петра, найденная в 1911 году художником Бенуа в кладовых Эрмитажа. Маска снята Расстре-ли с живого Петра в 1718 году. В ней есть прямые черты сходства с портретом Никона.

— Мы будем пропагандировать идеи русских царей, — сказал внимательно слушавший И. В., — и в первую очередь самых прогрессивных — Ивана Грозного и Петра. Они много сделали для России, для великого русского народа. А вам, товарищ Ежов, рекомендуем в срочном порядке ознакомиться с актами допросов петровской эпохи.

Толстой протянул Сталину изящно изданную книжку небольшого формата.

— Полюбуйтесь, И. В., — английское издание романа Пильняка «Голый год». Запад судит о нашей стране по его импрессионистскому роману!!!

Сталин помрачнел. К нему подошел Вышинский:

— Позвольте доложить?

И. В. кивнул головой.

— Пильняк-Вогау навсегда лишен возможности писать. Из-за прогрессирующей болезни он разучился мыслить и даже говорить.

— Давно пора призвать писателей к ответу, — сказал Молотов. — Забыли, сколько мы возились с философами, артистам, художниками? Наша доморощенная интеллигенция слишком распустилась.

— Н. И., — обратился Сталин к Ежову, — еще крепче затягивайте капкан, чтобы ни одна вошь не уползла. Никого не щадите!

Толстой вторично встал, в руках он держал большую рюмку с коньяком:

— У советского корабля трещали мачты и рвались паруса. И. В. пришлось крепко держать руль, ведя корабль к поднимающимся из-за горизонта очертаниям новой земли социализма, казавшейся иным неведомой, иным призрачной. Предлагаю выпить за кормчего страны Советов, за товарища Сталина!

Гости уехали в полночь. Мы остались вдвоем.

— Давно я вас не видел, В. А.! Вы не нашли в своем арсенале пяти минут, чтобы о себе напомнить?

— Разве я имею право тревожить вас по пустякам?

— И все равно, ты для меня — самая сладкая. Время не в состоянии приглушить неутомимое желание тебя видеть и все больше познавать.

— До глубины души, уважаемый И. В., тронута вашим сердечным отношением. Знаю, что вам нелегко.

— Какой удивительный происходит парадокс? Мы знакомы пять лет, и ты не успела надоесть!

Он меня обнял, тяжелые ладони легли на мою голову. Потом совсем тихо сказал:

— Пойдем, дорогая...

В халате умалишенного предстал перед глазами Б. Пильняк, жизнь которого так быстро канула в Лету.

Сталин подозрительно:

— Говори, о чем думаешь?

— И. В., бывают моменты; когда хочется помолчать.

— Верочка, — спросил он хрипло, — мы еще не наскучили тебе?

В который раз пришлось имитировать влюбленность. Возможно, в своей исповеди я повторяюсь, становлюсь несколько однообразной. Но такова тема нашего повествования.

И. В. возбужденно:

— Если армяшка Микоян тебя плохо оденет, немедленно позвони! Этот пес напролом лезет в объятия Лубянки. Все, что увидишь в Финляндии, подробно запиши. Эта страна нас очень интересует, она должна принадлежать России. Со временем мы постараемся выполнить гражданский долг, протянем руку братской помощи и освободим от векового рабства трудолюбивый финский народ. — Сталин умел быстро переключаться. — Верочка, ты хотела что-то сказать?

— Вышинский пригласил меня на день рождения супруги.

— Пойди, посмотри, в его берлогу стоит забраться. Он нам очень нужен, пока ходит по земле. Каждого человека мы стараемся использовать по способностям, дышать разрешаем до тех пор, пока он что-то производит, так завещал нам товарищ В. И. Ленин! — Закончив этот монолог. И. В. раскатисто рассмеялся.

У Вышинского все построено на массивности: жена — массивная, дочь — массивная, мебель — массивная, гости дородно-массивные!

Имениннице преподнесла оригинальный браслет. Прокурор, хозяин дома, рокочущим баритоном торжественно меня представил. В кресле, поблескивая стеклами очков, восседал рябой Поскребышев. За столом зашел разговор о процессах троцкистов-двурушников, тюрьмах, лагерях, сроках, следователях.

— У нас все сознаются, — самодовольно изрек Вышинский, — в моей практике юриста еще не было такого случая, чтобы преступник не дал нужные показания.

Дебелая домработница доложила, что приехал Ежов. Как только в гостиную проследовал карлик-нарком, все встали. Он коротко кивнул. Вышинский усадил гостя на самое почетное место, заблаговременно положив на сиденье пуховые подушечки.

— Ребята, так скучно сидеть! — пропищал народный комиссар внутренних дел. — Давайте споем!!! И запевала у нас есть — заслуженная артистка республики Вера Давыдова. А мы подтянем. Получится отличный самодеятельный хор!

Чтобы доставить Ежову удовольствие, пели хором. Через час его, пьяного, отнесли в машину и увезли домой. Неловкость прошла. Вышинский показал мне картины из его коллекции, чудесную библиотеку.

— В. А., мне давно хотелось с вами объясниться. Я безмерно счастлив, что вы посетили мое скромное жилище.

— Андрей Януарьевич, я хочу с вами откровенно поговорить. Какие у вас имеются основания для бесконечного преследования? И еще один лобовой вопрос: что означает ваше «особое мнение»? Мне передали, что вы настоятельно как генеральный прокурор страны Советов рекомендуете отдать меня под суд с проведением показательного процесса в Большом театре. Об этом я собираюсь поставить в известность товарища Сталина.

Вышинский не на шутку испугался.

— Голубушка, несравненная В. А., произошло явное недоразумение! Пожалуйста, назовите имена негодяев, которые так жестоко вас шантажируют и мистифицируют! Мы найдем возможность призвать их к ответу.

— Вы настолько в себе уверены?

— Абсолютно, как дважды два — четыре! Назовите фамилии мерзавцев! Я сам буду с ними беседовать в прокуратуре Союза. Можете быть уверены, что живыми они оттуда не выйдут.

Не моргнув глазом, выпалила:

— Николай Иванович Ежов, Георгий Максимилианович Маленков, Александр Николаевич Поскребышев. Что вы на это скажете, товарищ Генеральный прокурор? Когда вы с ними расправитесь?

У Вышинского отвалилась челюсть. Только теперь он по-настоящему поверил в мои силы. Он позвонил: вошла высокая пышная домработница.

— Мусенька, — просипел А. Я., — принесите нам что-нибудь выпить. — Он подошел к моему креслу, с подобострастием наклонился к моему уху. — Я решил открыть вам государственную тайну: бывший нарком Генрих Ягода в личном письме на имя товарища Сталина написал, что он вас официально завербовал в троцкистскую организацию, когда вы учились на втором курсе ленинградской консерватории. Он также сообщил, что на протяжении нескольких лет вы находились в любовной связи с Зиновьевым, Кировым, Тухачевским, Буденным, Маленковым, Поскребышевым, Ворошиловым, и с ним, с Ягодой. Арестованный писатель Б. Пильняк письменно подтвердил, что вы с ним жили пять лет. Он сообщил также, что вы передали ему секретные материалы оборонного значения, которые он регулярно переправлял за кордон.

Я нервно рассмеялась.

— Вы — генеральный прокурор. К вам в руки попали такие важные материалы, имеющие государственное значение. На этом вы могли бы построить политическую карьеру, перескочить некоторых упрямых наркомов и патентованных вождей, еще на один вершок приблизиться к товарищу Сталину, которого так обожаете, вне очереди получить причитающийся орден, дополнительное уважение, вселить к себе еще больший страх, помноженный на ненависть. Что вам мешает действовать?

— Огромное необъяснимое чувство любви.

— Мне казалось, что вы серьезный человек, фанатик своего дела.

— В. А., теперь я понимаю, вас жестоко оболгали. Скажите, драгоценная, по каким дням вы принимаете?

— Мы задержались: наше отсутствие становится слишком явным.

В ателье Совнаркома меня опекала жена А. А. Андреева, зам. народного комиссара легкой промышленности Дора Моисеевна Хазан. По последним образцам новейшей европейской моды мне сшили весенние, летние платья и шерстяные костюмы, пальто, всевозможные блузки и юбки. Микоян через торговых представителей в Лондоне, Париже, Стокгольме добыл белье, обувь, сумочки, шляпы, кошельки, плащи, чемоданы.

Накануне отъезда тепло простилась со Сталиным, рассказала ему про «интимную» беседу с Вышинским.

— Меньшевика-прокурора не надо бояться. На днях мы будем с ним говорить.

— И. В., какой сувенир вам привезти?

— Для меня самый лучший сувенир — это вы, Верочка.

Меня провожали Микоян, Поскребышев, Мехлис, Хазан, Андреев, Маленков, Ежов, Власик, представители Управления театров и Всероссийского театрального общества, дирекция Большого театра и, конечно, солистки-завистницы. Целый час выслушивала фальшивые напутствия.

На вокзале в Хельсинки встречали артисты финских театров. Гостиница — сказочная. С первых минут началось преклонение перед Западом, которое осталось на всю жизнь. После короткого отдыха ко мне пришла очаровательная переводчица Эмми.

Директор и режиссер Финского национального театра Э. Калима щедро раскрыл передо мной двери театров этой необыкновенной страны. Потрясающее впечатление произвела игра артистов в пьесе X. Вуолийоки «Женщины Нискавуори». Видела драму Валтари «Недисциплинированное поколение», ее содержание проникнуто чуждым для нас мистическим настроением. Очень интересны театры, где актеры играют на шведском языке. Я побывала в Хельсинки, Тампере, Лахти, Турку, Куопио, Выборге. Можно часами говорить о памятниках архитектуры — массивных постройках из дикого камня. Например, собор в Турку был воздвигнут в XV веке, а начали его строить в XIII. Двести лет ушло на строительство этого сооружения. Замок Олавинлинна финны построили в 1475 г. Оригинальна резьба по дереву, настенные ковры «Рюй», самобытно искусство росписи церковных зданий. Мне показали великолепный балет Сибелиуса «Скарамуш». Я приняла участие в спектаклях Финского оперного театра — в «Кармен» и в «Аиде». Успех небывалый, головокружительный. Восторженная пресса. На сольных концертах пела романсы русских композиторов, арии из опер и на бис песни финских, шведских, норвежских и датских композиторов. В первых рядах партера сидели утратившие былой блеск, потертые русские эмигранты. Они не скрывали слез, потому что свято любили Россию, которую не могли забыть. Держались они с большим достоинством.

В Финляндии узнала о самоубийстве Гамарника, армейского комиссара первого ранга, коммунистом он стал в 1916 г. В 1930 г. его назначили зам. народного комиссара обороны и одновременно зам. председателя Реввоенсовета СССР. Он был скромным и высоко порядочным человеком. Гамарник открыто осуждал репрессии и насилие. В его гостеприимном доме бывали писатели, артисты, художники. После самоубийства жену Гамарника осудили на 10 лет, детей отправили в политический изолятор.

В тот день я пела Кармен. Море цветов. Смокинги и изысканные дамские туалеты, золото и серебро, бриллианты и сапфиры заслонили великолепие зала. В торжественной обстановке мэр Хельсинки вручил мне ключ от города. Маршал Карл Густав Маннергейм — финский национальный костюм. Он устроил прием, на котором присутствовали финские аристократы. На приеме я исполнила арии из опер на итальянском языке.

В Хельсинки на всех моих спектаклях и концертах была знаменитая певица Медея Ивановна Фигнер. Познакомившись со мной, она сказала:

— Гениальный Петр Ильич Чайковский проходил со мной партии Лизы и Иоланты, Дж. Пуччини — Тоску и Мими, А. Тосканини — Татьяну. В моей артистической жизни было много счастливых и незабываемых минут. И вы подарили мне волшебные часы, о которых я буду помнить до конца своей жизни. Ваша Кармен безупречна!

От радости я заплакала, это были слезы большого счастья. Медея Ивановна подарила мне книгу своих воспоминании.

В Москве на Ленинградском вокзале меня встретил сумрачный, посеревший от злобы Поскребышев. В руках он держал огромный букет цветов. С недоумением спросила его:

— А. Н., что с вами?

Смакуя каждое слово, он радостно произнес:

— По приговору Военной Коллегии расстрелян предатель Тухачевский.

Я зашаталась. Постороннние люди, Поскребышев с охранниками посадили меня на скамейку. Никто не хотел щадить любовницу Сталина. Им всем я была нужна только для постели. Хитроумный Сталин и его приспешники заранее все обдумали. Они нарочно отправили меня в соседнюю Финляндию. После того как я оправилась, кремлевский секретарь елейно произнес:

— Утром вы должны быть на даче у И. В.

И эту боль перетерпела...

И. В. выглядел посвежевшим и помолодевшим. Аресты и казни действовали на него благотворно и, по-видимому, укрепляли в нем моральный дух.

— Заждались мы вас, товарищ Давыдова! Как съездили, Верочка?

— Я привезла вам набор ваших любимых донхилловских трубок, серебряную зажигалку и шерстяной свитер.

— В. А., пора уже знать, что мы привыкли пользоваться обыкновенными спичками отечественного производства. За трубки и свитер спасибо. Нас ждут товарищи, их разбирает любопытство, они хотят услышать ваш подробный рассказ о поездке в Финляндию.

После моего сообщения посыпались вопросы. Ворошилова интересовало, как выглядит маршал Меннергейм и сколько у него орденов. Вожди поразились, что финны не питают зла к России. Маленков спросил, как чувствует себя новое эмигрантское поколение. Ежов бросил реплику:

— На досуге займемся ловлей беглецов, они от нас не уйдут, в лагерях и тюрьмах для всех места хватит!

Хрущев предложил прибрать Финляндию к рукам, Жданов поинтересовался укреплением границ, Андреев — о профсоюзном рабочем движении, Сталин — как правительственные и общественные круги реагировали на самоубийство Гамарника и казнь военных, которую они давно заслужили.

Я передала Сталину большую пачку газет и журналов, выходящих на финском, шведском и эстонском языках. И. В. поблагодарил:

— Это очень важно. Мы поручим товарищу Литвинову сделать перевод основных статей.

Заметила, что среди вождей находится человек, похожий на Сталина. После совещания меня пригласили на обед, потом поехали на дачу, в Кунцево. В машине он сказал:

— В. А., бывший маршал Тухачевский приказал долго жить. Мы его расстреляли. — На этом слове он сделал ударение, как бы подчеркивая. — А вчера, в день вашего приезда, к праотцам отправлен ваш интимный друг, бывший писатель, гражданин Борис Андреевич Богау-Пильняк.

— Неужели вам доставляет удовольствие пытать любимую женщину?

— Ты паршивая лгунья! Я передам тебя в лапы Ежова и Андрея Вышинского. Ты им подробно расскажешь, как дарила свое бархатное тело этим проклятым ублюдкам! Все, курва, расскажешь!

Когда Сталин ко мне приблизился, я повалилась на сиденье* Испугавшись моего крика, шофер затормозил* Вдруг меня осенила пронизывающая мысль, что в машине не Сталин, а его ДВОЙНИК, которому дано задание на «всякий случай» еще раз меня проверить* Имитируя потерю сознания, я схватила мнимого Сталина за усы, которые сразу же очутились в моих руках* Я торжествовала победу, сердитый шофер Сталина, впоследствии расстрелянный, попросил сконфузившегося «артиста» пересесть в другую машину. Шофер отказался отвезти меня домой:

— Не имеем права, обязаны доставить по месту назначения.

— Вот и хорошо, что приехали, — сказал И.В. — Хозяюшка дала слово нас вкусно накормить*

Мы вышли в сад. Стояла необыкновенная тишина. Деревья словно погрузились в прозрачный пруд — таким неподвижным был светлый воздух. Не удержавшись, я спросила:

— И. В., зачем вы устроили идиотский спектакль с двойником?

Сталин внимательно на меня посмотрел. На его лице отразилось явное недоумение.

— Ничего не понимаю! О чем ты говоришь? Какой двойник? Придется вызвать психиатров! У тебя, детка, тихое помешательство.

Я рассказала об инциденте, происшедшем в машине.

— Вот сволочи! Знакомый почерк! Ты говоришь, усы ему оторвала? Молодец! Вот это настоящая русская смекалка.

— Этого человека я видела сегодня утром, на заседании в Кремле, он сидел рядом с Андреевым.

Сталин надолго замолчал. Потом спросил:

— Товарищ Давыдова, где лучше живется, на чужбине или на родине?

— Конечно, дома! — сказала я.

Ночью он хрипло проговорил:

— Мы рады, что наши опасения не подтвердились. К моей великой радости, ты снова, Верочка, оказалась на высоте. За это буду еще больше тебя любить.

В месяц казни моих друзей Тухачевского и Пильняка я впервые услышала от него признание в любви. Попробовала его уколоть:

— Вы говорите, что любите, а как же Валечка? Она не спускает глаз, все время смотрит на вас!

Сталин отрывисто засмеялся:

— Вы, Верочка, даны мне Богом для души и тела, Валечка — для здоровья. Она женщина без претензий, взамен ничего не просит, все ее устраивает. Давайте закончим наш научный спор. После переутомления требуется физическая разрядка. Между прочим, до нас дошли слухи, что к вам собирается вернуться ваш благоверный муженек Мчедлидзе-Южный.

— Хотите от меня избавиться! Я вам наскучила?

— Зачем говоришь глупости? Мне показалось, что ты устала коротать одиночество. Тебя изменил европейский воздух, раньше ты не была такой колючей.

Нарастала беспричинная ссора, в который раз пришлось уступить.

— Верочка, — проговорил И. В. пылко, — поедемте в Сочи? На сборы даем 4 дня. Вот вам ответ на все вопросы.

Таких салон-вагонов я еще не видела: столовая, комната отдыха, кабинет, спальня, кинозал, ванная с горячей и холодной водой, во всех помещениях вентиляция, очищающая воздух, за которую отвечает инженер, везде телефоны. У меня чудесное купе со всеми удобствами. Сталина сопровождают Власик, Поскребышев, Двинский, Мехлис, а также личный охранник, подтянутый великан Карл Викторович Паукер и еще несколько рослых, широкоплечих «товарищей». В Сочи нас встретили Молотов, Каганович, Ежов, Маленков, Жданов и первый секретарь компартии Грузии Лаврентий Павлович Берия. Полина Сергеевна приняла нас по-царски. Завтракали на веранде. Вечером смотрели документальный фильм «Доклад товарища Сталина» («Чрезвычайный Сталинский закон»). Картина И. В. понравилась. На просмотре присутствовал режиссер Александров.

— Спасибо тебе, Григорий Васильевич. Дадим фильму широкий прокат. Ты получил квартиру?

— Да, И. В., — ответил счастливый режиссер, — огромное вам спасибо и нежнейший поцелуй от моей жены Л. П. Орловой.

— Над чем собираешься работать?

— Мы приступили к съемкам комедии «Волга-Волга».

— У тебя имеется автомобиль?

— Когда я снимаю картину, то есть нахожусь в производстве, дирекция «Мосфильма» предоставляет съемочной группе грузовой и легковой транспорт.

— В Америке ты видел Чарли Чаплина, у него есть собственная машина?

Александров удивился наивности хозяина:

— У господина Чаплина несколько собственных машин, и все они новейших марок.

— В недалеком будущем советские режиссеры тоже будут иметь собственные машины. Возможно, тогда они перестанут с завистью смотреть на Запад. — И. В. обратился к Молотову. — Вячеслав Михайлович, какое впечатление у тебя осталось от картины товарища Александрова?

— Самое наилучшее.

— Раз мнения совпадают, придется Г. В. подарить машину. Взамен возьмем с него слово, что он будет создавать только отличные фильмы.

Захмелевший от похвал, Александров приблизился к Сталину. Охранники, насторожившись, окружили режиссера.

— И. В., дорогой, можно я поцелую вас, как отца?

— Смотрите, какой хитрый тип, сразу в сыночки лезет!

— Товарищ Сталин, разрешите, хотя бы изредка, обращаться к вам за творческой помощью?

— Г. В., нельзя быть таким настырным. Ты свое получил, проваливай!