Год 1934 (часть 2)

- Если ты будешь спать с Кировым, я без промедления отправлю тебя на тот свет, - прорычал Сталин. Я как девчонка заревела. - Не бойся, дурочка, с тобой и пошутить нельзя. Запомни: изменишь - пеняй на себя! - произнес он властно.

Проснулась в два часа. Прислуживала незнакомая женщина, новенькая. Назвалась Марией Филипповной. Как Сталин на все быстро реагировал! Дала себе зарок быть с ним осторожней. После завтрака вышла погулять.

- Вам нравится здесь? - спросил Сталин.

- Очень.

Он мечтательно вздохнул:

- Грузия лучше и чище Москвы. И мы, кавказцы, талантливей русских. Верочка, хотите поехать в Сочи?

- Когда?

- В сентябре или октябре.

- Разрешите дать ответ через недельку?

- Мы не торопимся, у нас есть время.

Мы сели в плетеные кресла.

- И. В., могу ли я быть с вами предельно откровенной?

- Мы расстанемся в тот момент, когда вас поймают на какой-либо лжи. Здесь некого остерегаться, говорите без предисловий.

- За мной круглосуточно следят. Это унизительно. Около моего дома все время маячат тени, в Большом театре то же самое. Пошла в кино «Ударник»- рядом сидят сотрудники ГПУ и все время не спускают глаз. Прошу вас, отмените эту постыдную слежку. Вы же знаете, дорогой, что я вам верна.

- Постараемся удовлетворить вашу просьбу.

- Большое спасибо.

Сталин от удовольствия засопел.

- И. В., можно задать еще один сугубо личный вопрос, не относящийся к нашим взаимоотношениям?

- Говорите, я слушаю.

- Скажите, пожалуйста, В. И. Ленин (Ульянов) как революционер оказал на вас большое влияние?

- Ленин был человеком фанатичным, непреклонным, классическим авантюристом и неразборчивым в средствах. - Сталин оживился, я задела его самое уязвимое место. - Революцию он направил по неправильному руслу. Учиться у него было нечему. Я уже вам говорил, что мое мировоззрение формировалось в Тифлисской Православной Духовной семинарии. Когда появится настроение, расскажу вам про товарища Ленина более подробно. Сегодня теплый день, мы будем обедать в саду. Я устал от бесконечных разговоров, хочется побыть без людей.

Я спросила, кокетливо улыбаясь:

- Ко мне это тоже относится?

- Вы, Верочка, редкое исключение.

Не торопясь, пошли к дому. В тени у огромных лип уже суетились люди. Подбежал дежурный секретарь, угодливо изгибаясь, доложил:

- Приехал товарищ Серго Орджоникидзе, впускать?

- Скажите ему, что мы только что уехали в Москву.

После обильного обеда Сталин ушел к себе. Во время вечерней прогулки он сказал:

- Знаете, Верочка, люблю попариться в баньке с веничком березовым, чтобы дядька, русский богатырь, сильными руками-лапищами прошелся по всему телу. Хотите помыться в нашей баньке?

- Спасибо, я уже приняла ванну.

Сталин громко рассмеялся:

- Не беспокойтесь, мы будем мыться отдельно. На мужской половине вас никто не стеснит. В бане можно поддерживать любую температуру.

Мне приходилось бывать в городских банях Дальнего Востока, там они довольно примитивные. Одноэтажный деревянный сруб, ржавые краны, скользкие низкие скамейки, старые дырявые тазы, горячая вода один раз в неделю, по пятницам, чтобы счастливцу попасть в баню, надо выстоять в очереди несколько часов, женщины шли в баню со своими тазами.

С некоторой опаской вошла в сталинскую баню. В стены вмонтированы ковры, мягкие кресла, на окнах тяжелые шторы, внутренние шкафы для одежды, приятный свет, торшеры, столики для кофе и чая. Ко мне подошла высокая, рослая, белозубая женщина.

- Наташа, - сказала она просто, протягивая руку. - Хотите что-нибудь выпить?

- Боржоми, только не холодный.

- Сейчас принесу.

Через минуту я пила изумительный напиток и ела бутерброды с осетриной и семгой.

- Я вам помогу раздеться! - приветливо сказала Наташа.

Девушка подала резиновые тапочки, предупредительно открыла двери. Я оказалась в банном помещении, где так красиво переливались витражи на окнах и на стенах, разноцветный кафель.

- Сначала примите душ. Вы позволите включить пар?

- Нет! Боюсь простудить горло.

После душа Наташа уложила меня на широкую деревянную скамейку. Она ловко массажировала мое тело, а потом хорошо его отмыла.

- Какая вы красивая! Вашему телу и архитектурным линиям позавидует любая женщина. И грудь у вас изумительная, упругая, крепкая. Разрешите мне хоть разок ее поцеловать.

От сексуальных комплиментов стало не по себе.

- Наташенька, перестаньте говорить глупости!

- Простите, В. А., я не хотела вас обидеть.

От прикосновения березового веника закипела кровь. Потом Наташа сделала прическу, маникюр, педикюр, она была искуснейшим мастером. Мне захотелось ее отблагодарить.

- Что вы, что вы! Здесь не положено брать деньги.

- Запишите мой домашний телефон, постараюсь устроить для вас пропуск в Большой театр.

- С удовольствием пойду на спектакль с вашим участием.

В гостиной отдыхал Сталин, он был завален газетами, журналами, Книгами.

- С легким паром, В. А.! Как наша банька? Как вы теперь себя чувствуете?

- Очень Хорошо, И. В.! У вас изумительная баня.

- Как работает Наташа? - Сталин бросил на меня демонический взгляд, от которого душа ушла в пятки.

- Она мастер, у нее сильные руки. Мне впервые в жизни сделали настоящий медицинский массаж. - И. В. продолжал на меня смотреть немигающими глазами. - Разве что-нибудь случилось?

- Кто вас просил давать мойщице номер домашнего телефона, приглашать в театр? Что у вас с ней может быть общего? Поймите, В. А., люди служат нам верой и правдой. Кто нарушит эти священные заповеди, вышвыривается вон со всеми потрохами.

От бесконечных нравоучений сделалось тошно, я уже была не рада, что снова встретилась со Сталиным.

Человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх...

Иов

Мейерхольд!

Сочетание гениальности творца и коварства личности. Неисчислимы муки тех, кто, как я, беззаветно его любил

С. Эйзенштейн

Возвращаюсь к студенческим годам. 1929-й. Заснеженно-вьюжный февраль. К нам на урок в Ленинградскую консерваторию пришел высокий человек с необыкновенным взглядом орлиных глаз. На этом уроке я пела, не жалея голоса. Мейерхольд внимательно наблюдал за мной.

- В. А., - сказал Вс. Эм. после репетиции, - мне нужно с вами очень серьезно поговорить, давайте вместе пообедаем?

Я растерялась. Неожиданное приглашение застало меня врасплох. У подъезда консерватории, развалясь в санях, дремал извозчик. Борода у него заиндевела, из-за густой щетины и сосулек почти не видно было малюсеньких поросячьих глаз.

- Ой, господин хороший, заждались мы вас на лютом, скрипучем морозе.

- Пожалуйста, не сердитесь, голубчик, я вас отблагодарю! - растерянно, как бы извиняясь, проговорил Вс. Эм.

- Знаем мы вас, все вы горазды обещать, пока до места не доставили, - гундосил старик, - а потом в кошельках начинаете рыться и никак рассчитаться не можете. Барин, сказ такой - деньги на бочку, а то не повезу!

Мейерхольд разозлился, глаза у него потемнели, он с трудом сдержал свой необузданный темперамент. Но, по-видимому, он хорошо заплатил, извозчик остался доволен.

- Куда, барин, везти прикажете?

- В гостиницу «Европейская».

- Вс. Эм., для такого ресторана я недостаточно элегантно одета.

- В. А., вашей внешности подойдет любой наряд. - Он заботливо укутал мои ноги теплым пледом.

В ресторане мы выбрали столик у окна, в хрустальной вазе красовались веточки мимозы.

- Понимаю ваше нетерпение все узнать, осмыслить, понять! Почему? Отчего? Зачем? Все в свое время, простите великодушно, немного проголодался.

Рядом со мной за одним столом сидел великий режиссер, новатор и преобразователь русского театра. Рассмотрела его как следует: худощавый, сутуловатый, выше среднего роста, чуть тронутые сединой вьющиеся волосы пепельного цвета, резкие черты смугловатого лица, тонкие губы, большой лоб, крупный орлиный нос и пристальный взгляд серо-голубых глаз.

Иронический склад ума, остро развитое чувство смешного постоянно ощущались при наших встречах, какие бы серьезные вопросы ни затрагивались в разговоре. Гораздо реже давал он почувствовать, как тяжко отзывались на нем трудности, которых так много он испытал. В стремительном движении вперед по путям своей творческой жизни Мейерхольд непрерывно менялся, оставаясь в то же время самим собой. Одной из постоянных, неизменных величин в процессе развития, одной из характернейших черт его человеческой и творческой личности была глубочайшая принципиальность, искреннейшая убежденность в правильности избираемых путей. Он стремился не сглаживать, а заострять углы. Страстностью и непримиримостью он наживал себе немало врагов, но эти же свойства влекли к нему сердца лучших людей искусства и передовой молодежи.

Особенно дорогим для Мейерхольда было имя К. С. Станиславского. Всегда, даже в то время, когда его расхождения с Художественным театром были особенно значительными, Мейерхольд с восхищением говорил о Станиславском.

Мейерхольд и Станиславский прекрасно знали, что творчески они гораздо ближе друг другу, чем это представлялось многим. Известно, что К. С. по-настоящему поддержал Вс. Эм. в тяжелый момент его жизни - в 1938 г. Когда Государственный театр им. Вс. Мейерхольда был закрыт, учитель привлек ученика к творческой работе в оперном театре своего имени.

Мейерхольд закурил. Стол сервировали вышколенные официанты под руководством старого театрала, милейшего метрдотеля Василия Ивановича Шуйского. Принесли напитки, закуски, мясные и рыбные блюда.

- В. А., вы Дюма читали? - спросил Вс. Эм.

- Из его романов мне больше всего нравятся «Королева Марго» и «Граф Монте-Кристо».

- В своем театре я собираюсь поставить «Даму с камелиями»- мелодраму А. Дюма-сына. На репетиции в консерватории я увидел, с какой непринужденной легкостью и грациозностью происходит ваше перевоплощение в Кармен. Вам понятна судьба народной героини, простой испанской девушки, которая умеет страстно любить и страстно ненавидеть. Знаете что, милейшая В. А., бросайте оперу, я сделаю из вас драматическую актрису! Вот увидите, с каким блеском вы сыграете Маргариту Готье.

- Я очень тронута столь заманчивым предложением, но у вас есть Зинаида Николаевна, вам нельзя смотреть на других женщин. Почему, Вс. Эм., вы хотите насести ей столь тяжкое и незаслуженное оскорбление? Разве она перед вами в чем-нибудь провинилась?

Мейерхольд потускнел. Потом он взял себя в руки, а через секунду снова вспыхнул:

- Нет! Простите меня, я не ошибся. Вы настоящая, земная. Да, Зинаиду Николаевну я люблю безгранично, она необыкновенный человек. Не могу понять, почему вам, прекрасной незнакомке, женщине, которую совсем не знаю, открываю самые заветные мысли и чувства свои? Теперь я понимаю, что вы, В. Л., созданы для высокой трагедии. Вашими постоянными сценическими собеседницами должны стать героини Шиллера, Шекспира, Ибсена и даже Островского.

- Вс. Эм., моя судьба - опера! Я навечно себя к ней приговорила.

- В таком случае мне хотелось бы, чтобы вы изредка приходили к нам в театр! - Он замялся, потом выпалил:

- Мы с Зинаидой Николаевной будем рады принять вас в нашем доме...

После переезда в Москву я стала бывать у Мейерхольдов. Они занимали прекрасную 4-комнатную квартиру. Хозяйкой и владычицей здесь была его жена, Зинаида Николаевна Райх. В их доме часто устраивались многолюдные приемы - концерты и литературные вечера. У них можно было встретить актеров, писателей, оперных певцов, солистов балета, композиторов, академиков, дипломатов, модных портных, ученых, военачальников, сотрудников НКВД. Бывали вечера, когда из ресторанов в полночь привозили шумных цыган. Веселье тогда продолжалось до самого утра. Все это делалось ради Зинаиды Николаевны.

...В редакцию малопопулярной газеты «Дело народа» в январе 1917 г. случайно забрел Мейерхольд. За столом сидела женщина необыкновенной красоты. Через три года секретарь редакции Зинаида Николаевна Райх оставила своего мужа С. Есенина, златокудрого поэта, и стала женой Вс. Эм. Мейерхольда.

Райх - смелая и находчивая, волевая и кокетливая, упрямая и щедрая. Ей импонировало, что известный режиссер стал ее мужем, а она его командармом.

Титанический труд вложил Вс. Эм., чтобы из такой посредственности вылепить актрису первого положения и буквально изваять блестящую аристократку, манерам которой подражали дамы высшего света Москвы и Ленинграда.

Оценила ли она столь глубокую преданность и старания Мастера, который ради нее оставил жену - Ольгу Михайловну Мунт, прекрасную и чуткую женщину, трех дочерей Марусю, Тоню, Ирину и для нее, Зинаиды Николаевны Райх, построил необыкновенный Театр, необыкновенную квартиру и создал дня нее необыкновенную жизнь? Мне говорили, что Райх была любовницей сердитого Агранова, что она прошла через руки Ягоды, длительное время дарила благосклонность инертному Рыкову.

Позвонила Зинаида Райх:

- Душенька, Верочка, приезжайте к нам в гости, только не раньше десяти часов вечера, останетесь довольны. Прощаюсь, страшно тороплюсь, как всегда масса неотложных дел. Вам огромный привет от Вс. Эм.

Гостей они любили встречать вместе.

- А вот и наш залетный соловей, - сказал хозяин дома, целуя мне руку, - прошу любить и жаловать: непревзойденная солистка Большого театра, будущая всемирная звезда Вера Александровна Давыдова.

Среди гостей: Ягода, Агранов, Енукидзе, Бухарин, Рыков, Зиновьев, Микоян, Карл Радек, Михаил Кольцов, Лев Оборин, Максим Литвинов, Гарин, Шостакович, Шебалин, Ярослав Смеляков, Молчанов. Меня посадили рядом с Ягодой и Зиновьевым. Чокаясь бокалами с шампанским, Ягода тихо проговорил:

- Не ожидал вас встретить в этом доме! Тороплюсь сообщить новость: арестован ваш любимец артист Норцов, ведется следствие.

На нас стали обращать внимание. Ягода встал и громко произнес тост:

- В. А., пью за ваше драгоценное здоровье!

Мне сделалось дурно.

- Что от вас хочет Г. Г. Ягода? - спросил наблюдательный Мейерхольд.

- Без всяких причин арестован мой товарищ, солист Большого театра Норцов. - Утром позвоню Калинину, потом протелефонирую вам.

- Здесь находится Алексей Иванович Рыков, можно с ним поговорить, он достаточно влиятельный человек.

Ягода отвел меня в кабинет Мейерхольда:

- В. А., я давно вас не видел! Вы собираетесь со мной поссориться? А там продолжаете бывать? Мыться и париться в баньке, делать массажики, целоваться с молодой красивой женщиной?

Все это говорилось игривым тоном. Поражала его недальновидность. Неужели Ягода не понимал, что этот «интимный» разговор со всеми подробностями станет известен Сталину, Маленкову, Ежову? Возможно, он уверовал в то, что я испугалась и окончательно подчинилась его воле.

- Я отвезу вас домой, - властно сказал Ягода.

- Как раз сегодня мне хочется пройтись пешком.

- Тогда я вас провожу.

Назойливость начальника ГПУ меня раздражала, я не знала, как от него отделаться.