Год 1933

Меня вызвали в дирекцию Большого театра, там познакомили с руководящим товарищем из Московского Совета. Он попросил зайти к нему через неделю. В тот же день получила ордер на трехкомнатную отдельную квартиру. В скором времени привезли модную мебель, установили телефон.

Я на каждом шагу чувствовала его внимание, понимала, что он не отстанет до тех пор, пока не найдет лучшей замены. Устраивала ли меня такая перспектива? Сталину было 54 года, мне — 28. Разница огромная! Но могла ли я воспротивиться и восстать против его притязаний? Он был хозяином положения. В любую минуту по его прихоти могла наступить творческая и физическая смерть.

Прошел месяц. За это время он ни разу не появился в театре. В последнюю субботу, когда выходила из служебного подъезда, ко мне подошел шофер Василий Петрович.

— Если, В. А., вам надобно домой, можем отвезти и немного подождать.

Понравилась мне предупредительность шофера. Дома сняла грим, переоделась: я знала, что Сталин не любит декольтированные платья. Ради него надела туфли на низких каблуках.

Василий Петрович попросил меня сесть на заднее сиденье. Обратила внимание, что темные занавески на окнах были задернуты. Снова знакомая дача. Кругом стоит патриархальная тишина. Прислуживающие дядьки-роботы с бесцветными глазами помогли раздеться. Не заметила, как появился Сталин.

— Нам сказали, что вы, товарищ Давыдова, получили замечательную трехкомнатную квартиру.

— Огромное вам спасибо! Квартира действительно чудесная. И. В., я очень вас прошу, называйте меня тоже по имени отчеству.

Сталин побагровел:

— Запомните, Вера Александровна, нас нельзя перебивать и тем более учить, перечить, указывать. Мы достаточно хорошо знаем, как и с кем надо говорить.

Глаза его наливались злобой. Я была не рада, что так опрометчиво его перебила. Сталин, разозлившись, ушел, хлопнув дверью. Я остолбенела, не понимая и не зная, что мне делать, как дальше себя вести.

Через час всесильно-вельможный кавалер, готовый выполнить любую женскую прихоть, вошел в гостиную.

— Кушать хотите? — спросил он просто.

— Спасибо, я сыта, поужинала в театре. С удовольствием выпью чашечку кофе.

В спальне он проговорил, дымя трубкой:

— Хочу увидеть тебя голую при свете, не надо стесняться. Ты обязана мне во всем помогать. — Сталин аккуратно сложил свое белье. — Ну, что вы сидите, как истукан! Мы зря теряем драгоценное время.

— И. В., родной, разве с женщинами так разговаривают?

Сталин потушил свет, потом хрипло позвал. Я пошла на голос в кромешную тьму…

Он принес очищенные апельсины, груши, напитки, орешки, миндаль, вино, шоколад. Я ни к чему не притронулась. Вытянув ноги, отдыхала.

— Верочка, когда находитесь в гостях, не следует обижать хозяина, тем более кавказца.

Случайно на ночном столике увидела книгу профессора Фореля «Половой вопрос».

— Можете взять, — вяло проговорил И. В., — книга поучительная. Это наш подарок.

Я ни о чем era не спрашивала, знала, что придет время, когда он сам захочет рассказать о самом личном и сокровенном.

И. В. заснул. Мне тоже удалось задремать. Разбудило ласковое прикосновение его рук.

— На пути нашем не будет остановок и привалов, — сказал он, — мы идем дальше. Ты красивая, возбуждаешь, горячишь кавказскую кровь. Мне трудно сдерживать себя…

Утром он тихо встал. Ушел, не попрощавшись. Экономка-домоправительница ласково проговорила:

— В. А., вы очень хорошо сделали, что к нам приехали. Мы всегда рады людям. Я вот для вас завтрак приготовила: салатик, бифштексик из вырезки, картошечку поджарила, какао сварила. Все свеженькое, откушайте, не обессудьте, а то И. В. обидятся, подумают, что вы нашими харчами пренебрегаете.

Я с аппетитом поела. Молчаливая женщина принесла одежду. У старухи глаза черные на выкате, нос широченный, губы тонкой змейкой, зубы стиснуты — вот ударит!

В воскресный день я собиралась пойти в Третьяковскую галерею, где очень давно не была, но позвонил товарищ моей юности, ленинградский кинорежиссер Евгений Червяков. Мы провели вместе целый день. Гуляли в Сокольническом парке, вечером посидели в ресторане, ужинать поехали ко мне.

Василий Петрович предупредил по телефону, что во вторник я должна его ждать в шесть вечера около дома. В интонации уловила скрытую угрозу. В тот день как на зло все валилось из рук. К телефону не подходила, невпопад отвечала домработнице.

Василия Петровича ждала дома. Общаясь со Сталиным, я имела право на маленький личный каприз. Шофер пришел с угрюмым незнакомцем. Протягивая тяжелую, как лопата, волосатую руку, рыжеватый представился:

— Тупырин Тарас Иванович. Товарищ Давыдова, разрешите осмотреть вашу квартирку?

Провела его в спальню, показала остальные комнаты, кухню, ванную, туалет. Он тщательно проверил электропроводку, перелистал книги, папки с нотами, долго рылся в фотографиях.

Я накрыла на стол. Ссылаясь на занятость, «гости» стали отказываться. После недолгих уговоров Тупырин и Василий Петрович с удовольствием опорожнили лафетничек с водкой, закусили селедкой, горячим отварным картофелем, котлетами. Насытившись, Тупырин сказал:

— В. А., поскольку вы бываете у товарища Сталина, мы обязаны вас охранять.

— От кого? — спросила я удивленно.

— От внутренних и внешних врагов. Московский Совет принял решение переселить ваших соседей по лестничной клетке в другие дома.

Я оказалась в западне. Мне предстояло находиться все время под недремлющим оком сотрудников ГПУ. Тупырин как бы между прочим спросил:

— В. А., что вам известно о кинорежиссере Евгении Вениаминовиче Червякове? Если не ошибаюсь, вы с ним ездили в Сокольники, затем в ресторан к цыганам, поздно вечером привели его к себе на квартиру? В гостиницу «Савой» он вернулся под самое утро.

Я крикнула:

— Кто вам дал право вмешиваться в мою личную жизнь? На каком основании я должна отчитываться перед вами в своих действиях? И вообще, кто вы такой? Я вас раньше никогда не видела!

Ответил Василий Петрович:

— На нас не обижайтесь, мы, представители советской власти, призваны защищать интересы нашего государства.

Спорить бесполезно. Положение у них такое же незавидное, как и у меня. Возможно, они испугались, что в порыве гнева я пожалуюсь на их незаконные действия Сталину. Спокойно объяснила, что Червяков мой давний товарищ. «Гости» как будто успокоились. Мы вышли на улицу. У подъезда ожидала машина. Из-за матовых стекол не могла разобрать, куда меня везут.

После проверки документов мы въехали в закрытый двор — глухой каменный мешок. По лестнице поднялись на второй этаж. Нас провели в огромный светлый кабинет с массивной дубовой мебелью. Ко мне подошел человек чуть выше среднего роста. Его узкие красивые глаза пробуравили меня насквозь.

— Ну, В. А., давайте знакомиться! Моя фамилия Ягода. Я возглавляю ГПУ. Надеюсь, вам известно, какие функции выполняет эта организация?

— Где я нахожусь?

Хрипло засмеявшись, Ягода ответил:

— На Лубянке, в самом центре Москвы.

— Что вы от меня хотите?

— Прошу ответить на один вопрос, и мы отпустим вас с миром. Что вы сделали для того, чтобы заинтересовать своей персоной товарища Сталина?

— Мне кажется, что лучше всего об этом спросить И. В.

— В. А., мы хотели бы установить с вами постоянный контакт. Мы должны знать все относительно ваших отношений с товарищем Сталиным.

— Личные отношения, даже если таковые и существуют, касаются только нас двоих.

Нахмурившись, Ягода произнес:

— Вам виднее, товарищ Давыдова. Смотрите не поскользнитесь! В один прекрасный день дорожка, ко которой пройдете, случайно может оказаться ямой, посыпанной песком, из которой нет выхода.

Он еще раз испытующе посмотрел на меня:

— До свидания, товарищ Давыдова — Мчедлидзе-Южная. Сегодня, к моему глубокому сожалению, вы еще свободны!

Руки он мне не подал.

Тяжко прошла бессонная ночь. Забылась в театре. Василий Петрович сообщил, что приедет в 11 часов вечера.

По моему эскизу модная портниха сшила элегантное платье. Обновка И. В. понравилась. Мы с ним вместе перекусили. Он с удовольствием нажимал на жареное мясо, которое запивал вином. Ел жадно и некрасиво. Вошла экономка:

— И. В., вас срочно просит к телефону товарищ Сергей Миронович Киров. Он звонит из Ленинграда.

Отмахнувшись, словно от назойливой мухи, Сталин сухо проговорил:

— Я занят. Свяжите его с товарищем Маленковым.

После десерта И. В. предложил погулять. С наслаждением я дышала ароматом морозного лесного воздуха. Матовые лампы освещали нарядный зимний сад. Сталин вкрадчиво спросил:

— Почему, Верочка, у вас на душе неспокойно? Меня не бойтесь, я самый верный ваш друг.

Я очутилась на краю пропасти. С одной стороны подозрительный, влюбленный в меня И. В., с другой — Генрих Ягода со своим всезнающим аппаратом. Из-за сильного ветра вернулись в дом.

— В. А., вы, кажется, собираетесь нам что-то рассказать? Слава Богу, мы памятью не обижены. То что считаете для нас недозволенным, оставьте за кулисами своей души.

Коротко рассказала о встрече с Червяковым, о том, что приезжали сотрудники ГПУ Тупырин и Василий Петрович, что на Лубянке со мной недозволенным тоном «беседовал» Ягода и что он мне угрожал. На рябом лице Сталина выступила испарина. Он вспылил:

— Сволочи, мерзавцы! Придется этих блядей кастрировать! Ягода нас еще узнает! — После столь неблагозвучной тирады он спросил — Кинорежиссер Евгений Червяков ваш любовник? Вы с ним спали?

— Товарищ Сталин, клянусь жизнью, что нет! — выпалила я. — Он товарищ моей юности.

— В. А., я не ревнивый человек, но вас прошу быть как можно осторожнее. Старайтесь себя и тем более меня не компрометировать.

После короткого отдыха Сталин мягко сказал:

— Когда кипит кровь, ей надо дать возможность остыть, а потом найти для нее благоприятный выход…

Рассмотрела его как следует: роста маленького, тело на редкость некрасивое, костлявое, ключицы выпирают, позвонки выделяются, туловище узкое и короткое, а руки и ноги чрезмерно длинные. Правая рука длиннее левой.

И. В. крикнул:

— Когда тебе хочется, ты умеешь ласкать! Вам, артистам, особенно балеринам и певицам, верить нельзя, — проговорил он нравоучительно. — Правду у вас все равно не узнаешь.

Неожиданно он спросил:

— Где собираетесь летом отдыхать? В Крыму или на Кавказе?

— Я об этом еще не думала.

Завтракала одна. Прислуживала экономка с добрыми глазами. В машине Василий Петрович радостно сообщил:

— Получил ордер на квартиру, теперь мы соседи.

Не слушая его, проговорила сквозь зубы:

— Мне абсолютно безразлично, где вы будете жить.

В театре приступила к репетициям оперы Мусоргского «Хованщина». В работу мне дали партию Марфы. Сердцем чувствовала, что Сталин непременно придет на этот спектакль и что ему будет приятно, если я окажусь на высоте. На премьеру пришла вся театрально-литературная Москва. За пять минут до начала спектакля в правительственную ложу вошел Сталин.

После второго акта капельдинеры поднесли мне корзину зимних тюльпанов и гиацинтов. Эти цветы всегда вызывают печаль. Возможно, что я, как всякая женщина, склонна к излишней сентиментальности.

За кулисы пришел импозантный, гордо-величественный кумир театральной Москвы Константин Сергеевич Станиславский.

— Дорогая и несравненная Вера Александровна! — сказал он. — Если вы когда-нибудь захотите перейти на драматическую сцену, помните, что двери нашего Московского Художественного театра для вас всегда открыты. В доказательство моих слов, позвольте преподнести вам корзину цветов и постоянный именной пропуск, подписанный директором театра Василием Ивановичем Немировичем-Данченко.

В эти минуты я была самая счастливая.

Артисты Художественного театра пригласили «на капустник». Было смешно, весело, просто. Драматические актеры исполняли цыганские романсы, оперные басы нараспев, речитативом читали стихотворения Саши Черного, Есенина, Гумилева. Артисты эстрады разыгрывали сцены из трагедий Шекспира, Софокла, Шиллера. Великие «старухи» Малого театра пели шуточные частушки, которые специально сочинили для этого вечера.

Братья Иван Москвин и Михаил Тарханов на извозчике отвезли меня домой. Михаилу Михайловичу Тарханову нужно было сойти раньше, но он медлил, хотел, чтобы первым этот шаг сделал Москвин. Обнимая меня, Иван Михайлович ласково проговорил:

— Верочка, вы царственная женщина. Знайте, что за вами всегда будут охотиться самые породистые мужики, отцы государства! Простите за столь нелестное сравнение, но они любят породистых лошадей, породистых собак и породистых, женщин!

Мудрейший из мудрых, артист Художественного театра Иван Москвин попал в самую точку. Галантно поцеловав ручку, он серьезно спросил:

— Верочка, как вы относитесь к драматическим артистам среднего и полусреднего роста?

Я поцеловала Москвина в лобик, тогда ко мне подошел обиженный, надувшийся Тарханов. Пришлось его тоже поцеловать…

Ночной покой прорезал телефонный звонок. Сонная, спросила, кто говорит. Сухой бесстрастный голос ответил: «Соединяем вас с товарищем Сталиным!» Вмиг сон улетучился. В трубке забулькал знакомый голос: «Вы молодец, товарищ Давыдова! Вчера мы впервые слушали «Хованщину». Ваша игра нам очень понравилась». По инерции выпалила: «Спасибо, товарищ Сталин! Зачем же так казенно?» Смутившись, замолчала. И. В. сказал: «Мы должны увидеться с вами во вторник».

Нарочный из Художественного принес пакет. В руках я держала книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве» с дарственной надписью: «Многоуважаемой Вере Александровне Давыдовой за доставленное наслаждение. Спасибо Вам за удивительно-вдохновенную Марфу. С нежностью, Ваш Константин Станиславский».

В тот же день отправила ему благодарственную телеграмму.

Из Ленинграда позвонил Евгений Червяков, сказал, что директор киностудии предложил ему подать заявление об уходе. Посоветовала этого не делать.

После вечерней репетиции ко мне подошел солист нашего театра Пантелеймон Норцов. В буфете за чашкой кофе он сказал:

— Верочка, почему вы такая замкнутая? Вечно куда-то торопитесь? Во вторник в театре выходной, разрешите увезти вас в лес?

Мне очень хотелось принять заманчивое предложение. Но что я могла сделать? С того самого дня, как был переступлен роковой порог Большого театра, я навсегда перестала себе принадлежать.

— К сожалению, вторник уже занят, приглашена к знакомым на свадьбу.

Норцов не унимался:

— Тогда встретимся в четверг, я возьму билеты в кино на последний сеанс? Хорошо? Договорились?

Днем во вторник зашел Василий Петрович.

— В. А., позвольте с вами поговорить, — начал он неуверенно. Потом закашлялся, попросил стакан чаю. Я настороженно приготовилась слушать.

— Есть к вам личная просьба, только вот не знаем, как ее высказать, как изложить, чтобы было покороче.

Я внимательно посмотрела на моего сопровождающего, о котором фактически ничего не знала. Напротив меня сидел большой, сильный, мужественный человек. Надменное, суровое лицо с жесткими, резкими чертами как будто было высечено из темного камня. Высокий, с медным отливом лоб, черные блестящие глаза, покрытые густыми хлопьями мохнатых ресниц. Подбородок тяжелый, властный, белые крупные зубы украшали лицо.

«Семья наша из-под Ростова, — начал свой рассказ Василий Петрович. — Вчера от брата письмецо получили. Отца с матерью с родных мест изгоняют. Новое местожительство им определили на Енисее, в дремучем Красноярском крае. Век за вас молиться будем, в долгу не останемся, если что, то и деньгами маленько можем подсобить. Поговорите с товарищем Иосифом Виссарионовичем Сталиным, ведь у них вся власть в руках, они все могут. По секрету скажу, только не выдайте нас, фамилия-то наша будет Моховы, а имя у меня совсем другое, зовут нас по паспорту Федор Иванович. А «Василий Петрович»— нечто вроде клички, псевдонимом таким нарекли. За вами, В. А., в Большом театре неукоснительно следят, по три раза на день персонально докладывают большому начальству на Лубянку. Людишки наши везде имеются.

Василий Петрович спохватился, взглянул на часы, надо было ехать. Сталин опозданий не прощал. В блокнот я записала фамилию, имена и отчества родителей Василия Петровича Мохова.

Мартовский воздух пьянил. Приближалась весна. Когда выехали на Дорогомиловскую заставу, промелькнули вереницы людей, сутками простаивающих в очередях за керосином, хлебом, спичками, мясом, солью.

Едва сдерживая радость, Сталин пошел навстречу. Он был в элегантном шерстяном костюме.

В доме было полно гостей: Киров, Ворошилов, Орджоникидзе, Микоян, Буденный, Молотов. Поскольку я была единственная женщина, все наперебой старались меня угостить чем-нибудь вкусным.

Серго Орджоникидзе темпераментно рассказывал скабрезные анекдоты, Ворошилов с Буденным пели русские народные песни, а под конец затянули «Интернационал», который всем давно уже успел надоесть. Микоян говорил о торговых сделках, просил у И. В. разрешения открыть новые отделения и магазины «Торгсина». Киров молча наблюдал за присутствующими. Когда принесли шампанское со льдом, Микоян произнес тост:

— За великого и непобедимого, дорогого и любимого Иосифа Виссарионовича Сталина!

Все стоя выпили. Повернувшись вполоборота к Микояну, Сталин громко сказал:

— Ты, Анастас Иванович, самый хитрый из всех наркомов, хотя у нас имеется еще один хитрожопый — товарищ Серго, а за ним следует товарищ Енукидзе.

Гости заржали и с ними в унисон товарищи Микоян и Орджоникидзе. И. В., смеясь, продолжил свою «глубокую» мысль:

— Где пройдет Микоян, там нечего делать грузинам, там пасуют армяне, а евреи с азербайджанцами, как всегда, остаются в дураках…

В полночь наркомы разъехались. Мы вышли в сад. Начиналась метель, мне не хотелось возвращаться в помещение. И. В. зло проговорил:

— Гулять, товарищ Давыдова, надо в Сокольниках с товарищами Червяковыми, Вошкиными, Пчелкиными…

Так я случайно узнала еще одну черту его характера: злобность, помноженную на злопамятство, а чуть позже, — мстительность и неверие. Одно дополняло другое. Смущенно сказала:

— И. В., разрешите сказать вам что-то очень важное, касающееся нас обоих?

— Какие у тебя могут быть вопросы? Мысли надо уметь излагать коротко.

Рассказала о просьбе Василия Петровича и про ленинградский звонок кинорежиссера Червякова.

— Хорошо, разберемся, виновных призовем к порядку. В. А., почему вы все время вмешиваетесь в государственные дела? — От его резких слов покраснела.

— И. В., я боюсь забеременеть.

— Детей, товарищ Давыдова, нам больше не нужно. Хорошего понемножку. От них все равно нет толку, после пятнадцати лет родители им не нужны. Говорят, аборты болезненны? Посоветуемся с народным комиссаром здравоохранения, с профессорами-специалистами, посмотрим, что они скажут. Если надо будет, отправим вас на консультацию, постараемся достать необходимые лекарства.

После того, как вернулись в дом, так же запальчиво и резко сказал:

— Искусственность нам не нужна. Вы не кобыла и не подзаборная девка, а если наши слова оскорбительны для вашего самолюбия, пойдите в сортир и там поплачьте.

От обиды я заревела. Минут через десять Сталин смягчился:

— Верочка, я боюсь твоей власти! Мне хорошо с тобой! Ты колдунья! Ты настоящая женщина! Чародейка! Скажу откровенно, до тебя у меня были обыкновенные бабы-телки, но только не женщины.

На «комплимент» ответила поцелуем. Сталин оживленно проговорил:

— Слияние сердец самое великое таинство на земле. Мы слышали, что за вами усиленно ухаживает солист Большого театра артист Норцов?

— Он хотел со мной встретиться, пригласил в кино.

— Мне нравится, что вы говорите правду, вот если бы солгали… — После длительной паузы — В кино, конечно, следует пойти, в этом ничего плохого нет, а вот спать с ним нельзя. У вас есть муж, разводиться с ним не рекомендуем, мы собираемся его перевести в Москву, чтобы вам было веселее. До тех пор, пока мы будем общаться, вам никто не нужен. Когда у вас намечается отпуск?

— Я отдыхаю два месяца — июль и август.

— Вы в чем-нибудь нуждаетесь?

— Спасибо, у меня все есть.

Крадущимися шажками подбежал неказистый, белобрысый, неопределенного возраста человек.

— Разрешите представиться? — отчеканил он по-военному. — Ваш новый шофер и сопровождающий Федор Аристархович Кузяев.

Спросила взволнованно:

— А где Василий Петрович?

— Переведен на другую работу.

Это была реакция Сталина на мою просьбу. Он еще раз дал почувствовать, что я в его руках ничего не значащая игрушка.

Долго не приходил сон. Тоскующее сердце на давало покоя. Оно кровоточило, трепетало, словно подстреленная бескрылая птица. Я боялась за судьбу Василия Петровича. Истерзанная этими мыслями, я опустилась на колени. Ночь была в самом разгаре, как всегда спокойная, тихая и почти безмолвная. Я молилась за Василия Петровича Мохова и его несчастных обездоленных родителей. Слезы, не спросясь, с новой силой хлынули из моих глаз. Я оплакивала свою судьбу. Чего я достигла? Кем стала?. Любовницей Сталина? Его подстилкой? А что же дальше? Что впереди? Какие горизонты меня ожидают? Кто мог ответить на этот вопрос?

Утром пришла телеграмма из Ленинграда: «Продолжаю работать. Целую. Евгений Червяков». Значит, Бог есть! Он услышал мои молитвы, он мне, крошечной людской песчинке, помог.

С Норцовым посмотрела комедию Чарли Чаплина «Золотая лихорадка». Потом зашли в кафе.

— Можно вас пригласить в гости? — шепотом произнес Пантелеймон Маркович. — У меня имеются пластинки Шаляпина, Стравинского, Вертинского, Лещенко, Карузо.

— Спасибо, родной, непременно у вас побываю, но только не сегодня.

Норцов помрачнел — В. А., я давно хотел сказать, что без вас мне будет очень трудно. Я люблю вас! В самых сокровенных мечтах я называю вас своей женой. Знаю, что у вас есть нелюбимый муж, вы одиноки и очень несчастливы, позвольте мне обогреть вашу душу?

Норцов поцеловал мою руку. На его красивых глазах показались слезы.

— Верочка, почему вы не хотите ответить взаимностью? То, что я говорю, очень серьезно. Не хотите жить в Москве, давайте уедем в любой другой город, где имеется оперный театр, нам везде будет хорошо. Скажите только одно слово! Прошу вас, не мучьте меня!

— Откровенность за откровенность: мужа не люблю, но я дала обет до конца своих дней быть его женой, и на эту тему со мной больше никогда не говорите.

Мне предложили несколько гастрольных спектаклей в Ленинграде, Киеве, Одессе.

Ночью позвонил Сталин.

— В. А., скажите мне откровенно, что от вас хочет Норцов? — пробурчал он зло. Я удивилась его осведомленности. — Правильно сделали, что отказались с ним сожительствовать, он вам совершенно не нужен. Не понимаю, как такой здоровенный кобель не может подыскать себе женщину? — Через секунду совершенно другим тоном, обыкновенным, миролюбивым — В какие города собираетесь ехать на гастроли? — После моего ответа сказал — В Управлении искусств товарищи согласились с нашим предложением: в Ленинград поедут артисты Борисова и Норцов, а вы в Одессу и Киев. Не беспокойтесь, партнера вам подберут.

— А мне так хотелось снова побывать в Ленинграде, повидать друзей, сходить на могилы близких!

С неимоверной скоростью пролетели две недели. Концерты прошли успешно. В Москве на перроне Киевского вокзала меня встретил Кузяев.

— Сегодня, товарищ Давыдова, велено отдыхать, продукты вам завезены.

Я наивно спросила:

— А где вы взяли ключ?

Кузяев рассмеялся:

— Машину подадим завтра в два часа дня.

Как только приехала в Кунцево, Сталин грубо сказал:

— Больше вас не пущу на такой длительный срок. Пусть другие артисты едут на гастроли. Их и так развелось слишком много, больше, чем нерезанных собак. Заботясь о моем здоровье, товарищи из секретариата подкинули молодую, полногрудую официантку. После употребления я послал ее к чертовой матери.

— И. В., зачем вы мне об этом говорите? Может быть, обойдемся без этих подробностей?

— Верочка, как только освобождаюсь от мирских дел, начинаю думать о вас. Прошу тебя, будь только моей женщиной! Когда тебя вижу, душа горит, на части разламывается! Да, я злой, резкий, упрямый и никогда другим не стану. Тебе не следует спать с Мчедлидзе-Южным. Он на вокзалах покупает дешевых женщин, когда-нибудь предоставим тебе возможность познакомиться с пикантными фотографиями.

— Я очень вас прошу не вспоминать о моем муже.

Сталин ничего не ответил, хлопнув дверью, он вышел из комнаты.

Вечером появились Ворошилов, Буденный, Каганович, Калинин, Ежов, Маленков, Гамарник, Микоян, Орджоникидзе. Правительственный костяк пока не менялся. Присматриваясь к окружению И. В., я поняла, что он один решает и вершит все важнейшие политические и государственные дела в стране.

Неприятное впечатление произвел крошечный, карликового роста, с отталкивающим лицом профессионального вора-домушника Ежов. Калинин держался скромно, быть оживленным ему мешала близорукость (он страдал глаукомой обоих глаз), но Михаил Иванович все равно до глубокой старости увлекался юными балеринами.

Гости относились ко мне с подчеркнутой вежливостью. Не в моих интересах было играть роль сталинской фаворитки. Больше всех пил Ежов. Пьяненьким тенорком он громко сказал:

— Верочка, садитесь в мою машину, я мигом доставлю вас домой!

Косо улыбнувшись, Сталин игриво проговорил:

— Николай Иванович, не стоит беспокоиться, В. А. наша уважаемая гостья, мы общими усилиями постараемся организовать для нее транспорт. Пешком она не пойдет.

Карлик Ежов моментально протрезвел. Он понял, что малость переборщил. Высокопоставленные мужики поедали меня похотливыми взглядами. Думаю, что они догадывались о нашей близости и скорее всего завидовали немолодому Сталину. Пиршество закончилось в пять часов утра. После их отъезда И. В. сказал:

— Иногда нам придется встречаться в других местах.

— Возможно, мне не следует бывать на ваших приемах?

— Вы правы, Верочка, мы изменим тактику. На званые обеды два раза в месяц начнем приглашать актрис, физкультурниц, мастеров спорта, женщин-директоров заводов и фабрик, тогда грани сотрутся, наркомы перестанут вас мысленно раздевать. Если этому сброду дать полную власть, отпустить тормоза, они без лишних слов начнут вас насиловать здесь же на полу, в комнате, где они только что жрали и пили. Этот скот надо уметь сдерживать.

Я внимательно посмотрела на Сталина.

На другой день во время репетиции меня вызвали в партийную организацию театра. Незнакомые товарищи подробно расспрашивали о родителях, о моем детстве, юности. Интересовались знакомыми и друзьями, просили «на всякий случай» их адреса и номера телефонов.

Потом в ГПУ, на Лубянке, пришлось повторить то же самое. Проверка продолжалась.

В наших встречах со Сталиным наступило затишье. И. В. позвонил перед самым закрытием сезона. Не поздоровавшись, выпалил:

— Вам принесут билет на курьерский поезд.

— И. В., мне надо собраться, уладить дела, договориться о концертах.

— Сколько концертов вы хотите иметь в Сочи, Сухуми, Тифлисе?

Неуверенно ответила:

— Два, три…

— Считайте, что этот вопрос отрегулирован. Желаю всяческих успехов!

Через час ко мне приехала дама, ведающая концертными делами. Я подписала договор на восемь сольных концертов. Вечером Кузяев принес запечатанный конверт.

— Я буду у вас дома за сорок пять минут до отхода поезда. Из вещей берите только самое необходимое.

В конверте, кроме билета, оказалась большая пачка денег. В хлопотах и беготне прошел день. Норцов принес цветы. Увидев чемоданы, спросил, куда я уезжаю.

— Верочка, родная, вам необходимо отдохнуть. В Сочи я приеду через недельку, постараюсь вас найти, жаль, что вы не знаете, в каком санатории будете жить!

Мы тепло с ним простились.

У меня двухместное купе международного вагона. Кузяев с носильщиками внес три элегантных чемодана.

— Товарищ Давыдова, не задавайте лишних вопросов, чемоданы — ваши! Я еду в соседнем купе вместе с врачом. Если понадоблюсь, не стесняйтесь, вызывайте в любое время, я за это получаю зарплату. С рестораном обо всем договорился, счета подписаны, заказывайте любые блюда. Специально для вас завезены икра паюсная и зернистая, семга, балык, отборное мясо.

В первую очередь, конечно, заинтересовалась содержанием чемоданов. Чего там только не было! Шерстяные кофточки, летние платья, сарафаны, плащи, юбки, туфли, шелковые американские чулки, комплекты французского белья, набор тончайших духов, маникюрный прибор, о каком можно было только мечтать. Размеры совпали с моими.

Рано утром приехали в Сочи. Кузяев привез меня в роскошный особняк — правительственную резиденцию.

— Вы будете жить здесь одна, — сказал он. — Дом полностью в вашем распоряжении. На всякий случай вот вам номера моих телефонов.

К нам подошла высокая, ширококостная дама лет 50.

— Меня зовут Полина Сергеевна. Если не устали, покажу вам нашу дачу. Внизу гостиная, столовая, кухня, кинозал, буфетная, ванная, душевая, бильярдная, баня с бассейном. На втором этаже спальня, кабинет, комната отдыха, ванная, туалет. На другой половине такое же расположение комнат. Режим у нас, Вера Александровна, не соблюдается. Еду заказывайте накануне, во время завтрака. — Она перевела дух. — У нас имеется чудесный сад с фонтаном, качелями, гамаками, с креслами-качалками, удивительными заморскими птицами. Из сада на лифте можно спуститься к морю. Пляж отдельный, лечебный, благоустроенный. Дача радиофицирована, везде имеются телефоны. К вашим услугам концертный зал с великолепной акустикой. На днях из Москвы доставили рояль. Настройщик приходит ежедневно. В библиотеке 160 тысяч томов. Врачи всех специальностей готовы по первому зову оказать любую помощь. Одним словом, располагайтесь, как дома. Чемоданы ваши наверху, вещи аккуратно сложены, выглажены, развешаны. Завтра в семь часов утра придет массажистка, в восемь — маникюрша.

В апартаментах — цветы, чистота стерильная, все блестит. Такой ванны мне не приходилось видеть. В очаровательной спальне меня ожидал еще один сюрприз — столик на колесиках с дарами природы: вишни в сметане, персики, абрикосы, виноград, гранаты, апельсины, орехи, дыни, соки, вина, напитки. Я попала в сказочно-замкнутый мир.

Каждому человеку знакомо ощущение неизбежности счастья. Оно как будто ждет за порогом. Стоит только распахнуть дверь, и счастье ворвется в комнату вместе с ветром и шумом листвы.

Долго бродила по пустынному пляжу, собирала ракушки, разноцветные камушки, отполированные морем и временем. Купалась, загорала, валялась в песке. Вечером занималась в концертном зале. Рояль и акустика превзошли все мои ожидания. Голос звучал не хуже, чем в Колонном зале Дома союзов. В библиотеке взяла несколько книг. В полночь разбудил телефонный звонок. Узнала голос Сталина:

— Как вам отдыхается, В. А.? Как устроились? Скучаете?

— Конечно скучаю, И. В. Отдых фантастический! Из пыльной, душной Москвы я попала в волшебный мир сказок из «1001 ночи».

— Очень рад. До скорой встречи.