Мой

Рюджин присылает мне его анкету совершенно случайно. Просто получается так, что в рамках февральской акции не хватает рук и глаз, Карина в последний момент отказывается проводить консультации бесплатно, а я как всегда оказываюсь свободным и крайним.

С чужой аватарки на меня смотрит гротескное красное яйцо – Бехелит, в графе "запрос" – одиночество и тревога, и первая моя мысль об этом: "всего пять консультаций и всё". Что "всё" я так и не успеваю понять, потому что мои ожидания летят в тартарары, как только я настраиваю видео-связь и с разбегу влетаю в чужие чёрные глаза.

У этого первокурсника, почти мальчишки из города на другом конце страны, в прямоугольнике моего экрана кусочек слабо захламлённой комнаты и как-будто – жизни: угол кровати с тёмно-синим покрывалом, выцветший плакат Depeche Mode в полстены, и полупустая книжная полка, на которой я смутно узнаю "Атлант расправил плечи" и "Человек, который смеется".

Он немного скованно устраивается перед камерой, оттягивает рукава толстовки, то снимает то надевает капюшон худи, нервничает. Я прокашливаюсь и включаю микрофон.

– Здравствуй, давай познакомимся для начала. Представлюсь, меня зовут Джемин, можешь обращаться ко мне неформально, если тебе так будет проще.

Он откидывается на стуле, продолжая прятать ладони в рукавах худи, и отводит взгляд.

– Я – Джисон.

– Приятно познакомиться, Джисон, – улыбаюсь я искренне, и он, кажется, немного расслабляется, по крайней мере перестает прятать руки и в итоге снимает капюшон с головы.

– Продолжим?

Он кивает.

– Расскажи пожалуйста, как ты себя чувствуешь сейчас? Мне важно понимать, с каким запросом мы с тобой будем работать.

Джисон на мгновение подвисает, позволяя мне рассмотреть его получше, и только потом начинает говорить.

* * *

После окончания нашей консультации я сразу же пишу Джено. Потому что мой новый подопечный оказывается совсем не про "всего пять консультаций". Потому что когда я прошу его сделать базовое упражнение, попробовать почувствовать своё тело, ощутить себя на плоскости, Джисон вдруг говорит: "Я никогда не чувствовал себя живым", и я, не успев переадресовать это на своего внешнего психолога, оказываюсь сметён и оглушён. Я принимаю этот удар на себя и понимаю: я тоже, я тоже никогда.

Это настолько сильно отзывается во мне, каждой жилкой, каждым словом, пульсацией, что когда Джено заваливается в квартиру, я ловлю его у двери и молча роняю голову лбом на плечо, не давая пройти дальше резинового коврика. Он осторожно обнимает меня одной рукой, держа в другой пакет с безалкогольным Хайнекеном и контейнером с суши, и целует куда-то в макушку.

– Тяжелый человек?

Мотаю головой, не отрываясь от плеча и зажмуриваясь. Нет, не тяжёлый. Просто почему-то неожиданно мой. И нет совершенно никаких сил обдумать эту мысль. А она, навязчивая, бьётся всё, пытается разрастись в черепной коробке, и в какой-то момент, когда Джено кормит меня с рук, я вдруг ясно понимаю, почему с Джисоном не получится просто на пять консультаций.

– Джено, насколько реально запасть на своего подопечного?

Джено останавливается с палочками прямо над моим ртом, и я на автомате перехватываю с них рыбу.

– А сколько у вас было консультаций? – почему-то спрашивает Джено.

– Одна, – невесело усмехаюсь я и прижимаюсь щекой к тёплому плечу, закидывая на колени Джено одну ногу.

– Не очень прикольно, – тихо говорит он и приобнимает меня за плечо, щекочет пальцем шею и край щеки, зная, что обычно меня это успокаивает. Обычно, но не сейчас.

– Вообще не прикольно, знаешь, – ещё тише говорю я, и с этого дня для меня начинается прижизненный ад.

* * *

Я благодарен Джено за то, что он существует, за то, что в эти тяжёлые дни он остается рядом, пока мой мир разбивается, ломается и срастается снова в одном единственном мальчишке по имени Пак Джисон. Это не похоже ни на влюблённость, ни на помешательство, просто весь я оказываюсь заточен под разговоры с ним, привыкаю по-новому слушать, говорю неожиданно меньше, чем молчу, хочу помочь и теперь всё время смотрю, смотрю, смотрю. Айсберг с его именем оказывается гораздо глубже Бехелита, глубже Гюго на полке и глубже плаката с Depeche Mode на пошарпанной стене. Сам того не осознавая, я считаю дни до консультаций, и иногда эгоистично хочу одного: лишь бы он остался у меня на постоянной основе.

– Сегодня мне лучше, – улыбается Джисон, и я улыбаюсь в ответ. Я искренне этому рад, даже закрывая глаза на то, что все консультации пролетели как миг, и эта – последняя, и у меня всё внутри рвётся надвое от осознания того, что я его больше не увижу.

Я ничего о нём не знаю, но так сильно хочу узнать, что после последнего созвона оставляю в чате свой номер телефона и ник в ка-токе, даже не надеясь, что Джисон напишет. Это против правил, я знаю. Мне скорее всего попадёт от Рюджин, и может быть от Карины тоже, но в тот момент, когда я просто осмеливаюсь это сделать, мне становится глубоко всё равно, что подумают девчонки. И я не переживаю, что подумает Джено – мы знаем друг друга с детского сада, и я верю ему как себе. И знаю наверняка – он не осудит.

– Джем, ты понимаешь, что не самая лучшая идея? – только спрашивает Джено и, дожидаясь от меня кивок, вздыхает и треплет меня по волосам. – Не забывай и о себе тоже, я же беспокоюсь за тебя, дурачина.

* * *

Он находит меня в ка-токе только к концу февраля и кидает приветствие-стикер, смешного то ли зайца, то ли котёнка. Говорит: "Похож на тебя". А потом извиняется, объясняет, что не знает, что на него нашло, что он обычно так не пишет и не использует подобные стикеры, но я всё равно успеваю надумать себе всякое.

Джено приходит слушать каждую неделю по воскресеньям, кладёт мою голову к себе на колени, и я, закрыв глаза, говорю, говорю.

– ...Ну и вот. А вчера я почему-то пошутил, просто так, глупо, не к месту почти, что если вдруг чувствуешь, что поговорить нужно, но не о чем, то можно и о погоде поговорить. О том, что дождь, или небо какое-то сегодня красивое. А он помолчал в трубку и сказал вдруг...

"– А у меня в городе нет неба. Так что получается и обсуждать нечего?"

"– Как это, неба нет?"

"– Ну вот так, просто, одни небоскрёбы и провода. И в частном секторе ничего - только смог, ЛЭП и серые самолётные следы."

Я осекаюсь на половине предложения и смотрю Джено в глаза снизу вверх. Понимаю вдруг, пересказывая наш разговор, что вовсе и не о небе речь. Что снова о том, странном, кажущимся уже невообразимо далёким "никогда не".

– Ты же знаешь, как это заканчивается, – тяжело вздыхает Джено и легонько щёлкает меня по носу.

Проблема в том, что да я знаю, знаю как – моей истерикой, капельницей и чужим медицинским заключением с временем смерти. Так уже однажды было, и никто, ни я, ни Джено, не хотим, чтобы это повторилось снова.

И я надеюсь, что оно не повторится, потому что с каждым днём не падать в Пак Джисона становится всё сложнее и сложнее. Сложнее становится реагировать на его звонки, сложнее молчать, сложнее смотреть.

Не потому, что нет возможности прикоснуться, но потому, что невыносимо сильно хочется по-человечески помочь, а я не могу.

За следующий год я узнаю наконец его. И от этого ещё волнительнее и удивительнее, потому что теперь к странным фразам о погоде, небе, и любой пространной теме примешивается что-то интимнее, что-то о нём. От этого почему-то тянет разрыдаться.

"– Джемин, спишь?"

"– Не сплю."

Не могу спать, когда он звонит. Ловлю сообщения в чате, сижу на работе с открытым приложением и засыпаю вместе с ним. Просто потому что уже привычно и важно – проверить, как он там, проверить, не звучит ли снова в голосе "я никогда не", убедиться в том, что кто-нибудь жестокий не обрезал провода телефонно-интернетных линий, что мы всё еще держим связь.

Джисон пишет, что у него мёрзнут руки, и я давлю в себе желание написать: "давай ко мне, я согрею". Пишет, что мать его ненавидит, а я желание приехать и забрать его к себе снова давлю. Давлю и давлюсь, дышу куда-то Джено в толстовку, и понимаю – где-то внутри невыносимо плачет от этого подавленного и болит. Я – плачу и болю. Я как оголённый провод, электрод под напряжением. У меня нет устойчивой почвы под ногами – и всё из-за него.

* * *

– Я тут недавно фанфик прочитал, – делюсь с Джено ещё одним невысказанным. – Хороший такой, до костей разбирающий. Про Цзяня и Би.

Джено неясно хмыкает и тянется меня поцеловать. Я уворачиваюсь.

Фанфик действительно хороший, как-будто немножко про меня. Потому что я хочу так же, как Би. Потому что у меня в Джисона так же, как у Би в Цзяня, и ничего с этим не поделать. Только пытаться существовать как-то, выживая в парадигме мира с цитатой из фанфика вместо кредо: "Я – твоё настоящее, Джисон, я для тебя хочу сбыться". И пусть невпопад вообще, пусть без контекста. Если б можно было, я бы костьми лёг, лишь бы сделать его конкретную жизнь чуточку лучше, чем она есть. Его одновременно знакомую и не знакомую жизнь со скучным универом, плакатом Depeche Mode в полстены, городом без неба, и одиночеством. Его убийственным и отдающимся пульсирующей болью во всём теле "я никогда не..."

Стоит только подумать об этом, как меня разметает на атомы. Джено снова тянется меня поцеловать, даже не в губы, куда-то в щёку, правильно, привычно, а я не выдерживаю и взрываюсь.

– Ну не могу я, Джен! Не могу я с тобой целоваться, когда у меня от него внутри всё напополам рвётся, – шепчу, хриплю отчаянно, чувствуя, как начинает жечь глаза.

Джено вздыхает и накрывает их рукой. Прижимаю его ладонь к лицу вплотную, чтобы не отрывал, чтобы самому наконец горько, беззвучно разрыдаться от того, как болит, ноет, как тянет сердце из грудной клетки. Тянет, тянет, тянет за километры туда, где живёт один мальчишка. Мальчишка, у которого в городе неба нет, у которого руки вечно холодные. У которого я сердце своё оставил.

Джено прижимает меня ближе к себе, не отнимая от глаз руки. Правильно, и не надо её убирать, не надо смотреть на меня, такого разбитого.

– Поезжай к нему, – вдруг говорит Джено.

– Как я могу?

– Не дури, Джем, езжай, – он устало трёт переносицу, а потом щипает меня за щёку. – Если ничего не получится, я буду здесь. Я всегда буду здесь.

* * *

И я собираюсь с мыслями и еду. И уже потом, когда происходит всё, когда "никогда не" не мешает нам гулять плечом к плечу и держаться за руки, я звоню Джено и выдыхаю в трубку:

– Я прекрасно болен, Джен, слышишь?

– Дурачина, – беззлобно и ласково фыркает Джено в трубку. – Всё получилось?

– Да, всё – да. На всё.

Джисон подходит ближе, берет меня за руку, и я выдыхаю ещё тише, крепко сжимая чужую руку в ладони:

– Скоро приедем, Джено. Спасибо.