1 глава

Все грандиозные планы Антона решают рухнуть в одно мгновение — он спотыкается и сталкивается с кем-то в коридоре.

— Извини, — в этот же момент звучит голос над ухом, и Антон кривится, потирая ушибленный лоб: он врезался прямо в грудь Арсения Аристарховича.

Ладно, он врет: он не знает (не помнит) его отчества, поэтому тот упрямо числится в его голове именно так.

— Ниче. — И Антон, уже собираясь обойти его, тут же слышит, как его окликают снова. — Да?

— Хотел попросить тебя. Нужно... в актовом зале помочь. Украсить там, шарики повесить.

Антон мысленно стонет — он с третьего урока грезит о столовке, о манящем его желудок сладком муравейнике, а дойти до них (и до столовой, и до муравейника) раньше не смог, так как у них была контрольная по геометрии и он всю предыдущую перемену потратил на то, чтобы по-быстрому списать последний номер. Дима все это время ждал его за дверью; его выгнали из класса, когда он попытался ему помочь.

Сейчас же Антон, наверное, сильно кривится, поэтому Арсений Аристархович перестает что-то лепетать и замолкает, глядя на него сверху вниз. Антон поджимает губы и оглядывается по сторонам, параллельно думая о том, что его любимый муравейник в столовке уже, может быть, купили…

На ум приходит тупая идея — сказать, что у него несварение желудка и ему срочно нужно в туалет, но Арсений Аристархович перебивает поток его несвязных мыслей одной фразой:

— С урока что, не хочешь уйти?..

Вот так и надо! Антон тут же изгибает губы в радостной улыбке, представляя, как пропустит сегодняшнюю лабораторную по физике, которую его наверняка не заставят переделывать. Но он не хочет показаться простачком, поэтому тут же стирает с лица мечтательное выражение и серьезно отвечает:

— Нормальная тема, — говорит, поглядывая на лестничный проем, по которому гурьбой спускаются шестиклассники. Наверняка ведь бегут муравейники трескать... Антон грустно вздыхает: — А кто-то еще будет?

Арсений Аристархович, до этого здоровавшийся с проходящими мимо старшеклассниками, тут же смотрит на него, пожимает плечами и поправляет очки.

— Ира из твоего класса точно.

Класс, спасибо. С ней будет определенно весело.

Антон хмыкает и, пообещав, что прибежит в актовый зал к звонку, на всех скоростях несется в столовую.

Он врезается в пятиклассников, которые уже идут обратно, только-только пересекает коридоры и старается успеть до звонка, параллельно с этим доставая деньги из рюкзака. Если он сейчас купит муравейник и плюс к этому пропустит физику — он будет самым самым счастливым существом во вселенной. Во всех из вселенных.

Ира пробегает мимо него как раз тогда, когда Антон уже подходит к буфету, еле сдерживая одышку, и пытается высмотреть желанное. Она даже не обращает на него внимания, хотя Антон отчего-то залипает на ее волосах, пока стоит в очереди: те были собраны в обычный хвост. Подобный делала его мама, когда торопилась на работу или намеревалась убираться в гостиной за дедом.

А еще Антон замечает, что Ира снова хмурится: наверное, это единственная вещь, которая его в ней отталкивает. Ну, и еще немного то, в каком бешеном режиме она живет: чтобы увидеть ее спокойно сидящей на одном месте, нужен как минимум апокалипсис. Антона, ловящего особый кайф с того, чтобы не двигаться, это всегда поражает.

Наконец, он покупает муравейник и, не скрывая счастья, идет в коридор, где мимо него орущими хороводами носятся младшие классы. Антону так хорошо и спокойно, что кажется, что он может горы свернуть — или не навернуться на улице из-за гололеда, на это тоже нужна невероятная выдержка.

Диме он пишет емкое сообщение, параллельно дожевывая нескромный перекус за тридцать рублей: «Меня с физики старшеклассник забрал».

Арсений Аристархович — не единственное имя, которое у их школьного психолога имеется. Два года назад, когда тот только устроился сюда, он реально выглядел так, словно учится наравне с одиннадцатым классом, но заканчивает обучение экстерном и уже работает. Антон с пацанами еще долго ржал над тем, как тот, однажды зайдя к ним в класс, забавно смотрелся на их фоне с дурацкой прической и не уходящей улыбкой. От этого о нем складывалось впечатление, описываемое одним словом: нелепо.

Нелепо стоял, нелепо выглядел — тогда это казалось невероятно смешным.

Дима появляется в сети только минут через пять — когда Антон уже поднимается на второй этаж, в актовый зал.

Ок, а тебя отпросит он?

Антон уже заносит палец, чтобы ответить, как ему приходит новое сообщение — наряду со стикером улыбающейся собаки.

Он пришел сейчас, про тебя говоритИ про Иру

Антон, поймав взгляд какого-то мальчишки из первых классов, с любопытством ошивающегося около спортзала, ухмыляется, предаваясь мечтаниям о том, как уйдет раньше класса домой, будучи уверенным, что их с Ирой отпустят, и отвечает: «прогулял лабораторку, кайф», на что Дима кидает ему стикер с ленивцем, закатывающим глаза.

Около актового зала откровенно шумно — Антон морщится и, махнув ребятам из восьмого класса, встает около Иры, которая, подперев стену плечом, что-то делает в телефоне со скучающим выражением лица и не обращает ни на кого внимания.

— Привет всем отдыхающим, — говорит он, — прогуливаем?

Ира поднимает на него взгляд, смотрит так, словно он — это доклад по физкультуре, который ей нахрен не сдался, а затем качает головой:

— Сказал тот, кто ничего не делает и только списывает.

— Так только на физике.

— Ну конечно.

Антон кривит лицо в дурацкой улыбке и, вновь зависнув на волосах Иры, проваливается в небытие: вспоминает манную кашу с комочками, которую сварил утром дед и заставил его ее есть, просьбу мамы купить хлеб, захламленный гараж, требующий срочной уборки, — дед Антона очень любит таскать непонятно откуда старые стулья и всякий хлам домой, собирая его «для будущей жизни». Ира мимолетно вскидывает на него взгляд, когда с губ невольно срывается смешок: он вспоминает случай, когда они с Димкой в деревне пытались спрятаться от деда в сарае, а тот нашел их и дал им пизды — хотя бы за то, что они повалили все грабли и лопаты.

Не стоит, наверное, вспоминать, что делал дед с лопатами дальше.

Вообще, Антон не считал себя несчастным из-за того, что дед живет с ними — просто порой ему становится грустно оттого, что мамы толком не бывает дома, а дед постоянно вытворяет какую-то хрень (стулья в гараже — это еще цветочки).

Хлопнув себя по карманам, словно магическим способом считая, сколько у него осталось денег на хлеб, Антон понимает, что вокруг уже никого нет — все в актовом зале: оттуда доносятся крики и чей-то смех.

Первым делом Антон ищет глазами Иру — та является его маяком в этом организационном бедламе, так как могла уроками напролет (и после) тусоваться здесь.

Она уже стоит на сцене и рассматривает рисунки, которые нужно повесить. Антон подходит к ней со спины и невольно улавливает приторный, словно она мешком сахара обсыпалась, запах духов.

Морщится и начинает разглядывать лежащие перед ними шедевры искусства.

— Смотри, — строго говорит Ира, — нужно повесить это. И это. Так… это я уберу, — она наклоняется, пока Антон грызет заусенец и с тоской смотрит в окно — он начинает скучать по свободе. И даже по физике. На перемене идея прогулять ее казалась гениальной, а сейчас... — Арсений Сергеевич сказал, что нужно побольше шариков вокруг, чтобы стена не казалась пустой. Понял?

— Оф корс, — отстраненным тоном выдавливает из себя Антон, сразу не понимая, о каком Сергеевиче идет речь, и салютует Ире, которая, посмеявшись с него, тут же возвращает себе всю строгость и твердость — Антон практически видит, как выпрямляются ее позвонки и включается рычажок «самой ответственной девочки в классе». — А наш психолог че, Сергеевич? — спрашивает он, мимолетом задумываясь о том, говорил ли Дима когда-то об этом.

Ира смотрит на него таким взглядом, что Антон удивляется, как у нее на лице не появился мигающий знак вопроса.

На деле, если бы он мог сдохнуть от того, как она на него смотрит, — он бы не умер, потому что та обращает на него внимание всего на секунду, а затем начинает поднимать разложенные на полу рисунки. Показательно вздохнув, говорит ему:

— Доброе утро. А, или как там по-вашему: гуд морнинг.

— Англичанка, пиздец.

В конечном счете Антон получает нагоняй не только от Иры — Арсений Аристархович (Антон решает, что тому не подходит отчество Сергеевич) также интересуется, почему Антон стоит и ловит ворон. Он бы сказал, что он ловит не ворон, а комаров и мух, потому что они круто жужжат, но это будет ложью — в марте тех еще нет. Поэтому он просто пожимает плечами и возвращается к тому, чем занимается по жизни — клоунизму.

Высказавшись и похвалив Иру, Арсений Аристархович тут же уходит. Антон мысленно снимает перед ним остроконечную шляпу и делает поклон.

Не выдерживая тупой тишины между ним и Ирой, хотя той, кажется, все равно, Антон снова начинает галдеть:

— По телеку будут показывать «Гарри Поттера». Ты смотрела? Я — да, правда, последнюю часть не до конца, но надо наверстать... Там вроде финал будет драматичный по максимуму. Мне Димка рассказывал, он читал. Я не читал...

Ира, держащая парту, на которую залез Антон, смотрит ему куда-то в задницу и без особого интереса отвечает:

— Я смотрела. И читала.

Антон хмыкает, подумав, что Ира опять находится в режиме зануды, не желающей вести с ним диалог, и, засунув в рот кусочек скотча, прикладывает чей-то корявый рисунок к стене, придирчиво его рассматривая. Ира тут же просит его чуть-чуть отодвинуться — и говорит, что нужно выше. Отлепив скотч от нижней губы, Антон все закрепляет и, быстро глянув вниз, спрыгивает со стола. Он определенно герой, раз сейчас не умер.

Так проходят следующие бесконечные полчаса — мысль Антона о том, чтобы уйти домой пораньше, чем их класс, иссякает себя, как пыль в воздухе. Он уже представляет, как Дима придет сюда и будет над ним угорать. А он придет точно — он уже успел написать ему сообщение.

Ира, не выдержав, видимо, постоянного бубнежа Антона, прощается с ним окончательно — ее зовут восьмиклассницы, и она куда-то пропадает с ними. Антон не смотрит, у него другие заботы.

Он одиноко и грустно стоит на сцене, облизывая липкие губы и разглядывая кровоточащие заусенцы. Перед ним лежит три таких же одиноких воздушных шарика — все красные, и они явно символизируют ранение Антона от собственных зубов.

На втором шарике, еле-еле удерживающемся на стене, Антон слышит голос Димы позади себя, правда, отдаленно, и оборачивается, не понимая, какого хрена тот не подошел к нему. Перед ним открывается чудесная картина, от которой Антону хочется только сморщиться, как тухлые помидоры: пока мученик Антон страдает, Арсений Аристархович и Дима воркуют, стоя около сцены.

Он не разбирает, о чем они говорят, но примерно догадывается — наверняка о похождениях Димы к Арсению Аристарховичу, их школьному психологу, хотя называть его только им бессовестно: кажется, тот выполняет работу за всех подряд. При мысли о нем у Антона в голове появляется огромная сцена, на которую выходит небезызвестный старшеклассник и начинает загонять что-то про стрессы, а в зале сидят те, кому не удалось сбежать, — делают вид, что усваивают наиважнейшую информацию.

Антона, кстати, там нет — он счастливой походкой шурует домой.

Дима иногда посещает его: осенью выявилось, что у него какие-то проблемы с внимательностью и сосредоточенностью. Антон, у которого ничего такого не обнаружилось, не мог понять: почему отличник тогда из них Димка, а не он?

Когда он видит тоненькую трещину на стене (старая школа — всегда круто!), которую ясен-пень оставил он, вопрос сразу закрывается. Спорить, почему он не отличник, совершенно нет смысла: о том, как порой Антон относится к учебе, говорить немного стыдно, несмотря даже на его твердые четверки-пятерки по некоторым предметам.

В тот момент, когда он нелепо закрывает изогнутую трещинку на стене, появившуюся от того, как он дергал туда-сюда парту, когда слезал и залезал (уже без поддержки Иры — та вообще в другом углу рисует плакаты и щебечет с восьмиклассницами), к нему подходят Арсений Аристархович и Дима.

— Думаю, вам надо его лечить, — смеется Дима, — чудила такая.

Антон, у которого к щеке прилепился скотч, опять кривится — кажется, уже в тысячный раз за день. Спиной он закрывает криво наклеенный рисунок.

— Ага, — он спрыгивает со стола, отдирает с лица скотч, ощутив мгновенное жжение, и мнет эту липучку в пальцах, — запишите меня куда-нибудь, чтобы я свалил отсюда.

— Все настолько плохо?.. — спрашивает Арсений Аристархович, и Антон на секунду зависает, глядя в одну точку, не понимая, что он имеет в виду: наклеенные им художества на стене или в принципе его жизнь.

Антон отвечает однозначно:

— Абсолютно.

Дима закатывает глаза.

У Арсения Аристарховича на лице появляется улыбка, и он негромко смеется, пока Антон смотрит на его водолазку и думает, что она старперская — даже у его деда вещи круче.

Они стоят молча пару секунд, как вдруг старшеклассник переводит взгляд на Антона и, снова улыбнувшись, спрашивает:

— Устал?

Да охуеть: повесить несколько рисунков, шариков, которые, кажется, завтра утром уже будут валяться на полу из-за дурацкого скотча, и сломать стену — о чем еще можно мечтать!

— Нет. Я полон сил, как мой дед.

Ржет только Дима; Арсений Аристархович только неловко лыбится — Антон даже не допускает мысли, что тот ничего не понял, потому что думает о гложущей его дилемме, в которой он разрывается между буханкой хлеба и чипсами и буханкой хлеба и завтрашним муравейником.

Через пару минут они уходят — сбегают — из актового зала, только Антон все равно замедляется, чтобы махнуть взглянувшей на него Ире, а затем получить от нее короткую да-пока-до-завтра улыбку. Дима в гардеробе спрашивает у него про внутреннее строение птиц, которое они проходят по биологии, а Антон ржет, вспоминая об изображенных  на странице учебника петухах и курицах.

— Это оплодотворение, а ты смеешься так, будто сношение — это что-то странное. Вот ты тоже будешь сексом заниматься.

Антон ржет еще громче. Он, конечно, это понимал, но в лоб ему об этом никто не говорил: в компании они всегда обсуждали такие штуки мимолетом, а Дима, будучи серьезным, порой чересчур серьезным, мог сказать такое, отчего все тут же вымрут — либо от смеха, либо от удивления, смешанного со смущением.

— Буду, — истратив весь запас смеха, неуверенным тоном отвечает он, словно сомневается в этом протяжном «буду», и натягивает куртку. Он резко вспоминает кое-что и задумывается: так спасает от странного смущения мозг или все же он действительно дурак? — Как там у петуха называется… клоач-… клок…

— Клоака, — помогает Дима, тут же закатывая глаза, когда Антон снова смеется. — Оборжаться как смешно.

Они выходят из школы, и Антон тут же спотыкается на лестнице — за ту секунду, пока его ноги скользят по гладкому льду, он перед глазами видит весь вчерашний день: от пробуждения, начавшегося криками деда этажом ниже, до вечерней уборки на кухне, когда Персик решил повеселиться и уронить цветок с окна. Какая у меня насыщенная жизнь, обосраться, — думает он, со сморщенным лицом потирая копчик, поднявшись. Теперь смеется Дима и тут же хлопает его по плечу.

В магазине Антон покупает только хлеб: подумав, что завтра будет сильно страдать, наблюдая за теми, у кого в руках муравейник, он все-таки решает оставить злосчастные тридцать рублей для обеспечения себе счастливого будущего.

Дима сказал, что он молодец.

Антон еще знает, что он вдобавок и пиздострадалец.

***

У Арсения дергается глаз.

Он смотрит на крошки в зале, на валяющуюся сумку у дивана и закинутые на столик рядом с этими же крошками ноги его соседки по квартире — прекрасной и очаровательной Марины, которой порой совершенно наплевать на обстановку вокруг нее, потому что, Арсений знает, ей просто нужно так расслабляться...

— Че смотришь? — она кидает на него быстрый взгляд, пока Арсений статуей застывает на пороге без особой причины. Кажется, у него перезагружается мозг. — Если тебя смущает беспорядок, то мне совершенно не стыдно.

— Я в курсе, — смеется он и тут же плюхается на диван, мгновение морщась от свистящего скрипа. По телевизору — какой-то сериал на СТС, который Марина, наверное, смотрит лишь от балды, желая затмить перерыв между окончанием рабочего дня и сном. Арсений переводит взгляд на ее носки, маячащие перед глазами, — они с рисунками яичницы. — Как делишки?

Она отмахивается, а Арсений узнает в этом жесте собственную привычку отмахиваться от каких-то сложностей — порой так легче, пока, правда, все, блин, не всплывет...

Он кашляет, откидывается затылком на спинку дивана и прикрывает глаза, понимая: он весь день мечтал об этой минуте спокойствия, где есть только он, тишина, перебиваемая теликом, и крошки от сухарей, которые жует Марина, — даже их типичное нахождение на этом сегодня действует на Арсения как терапия, несмотря на дергающийся глаз.

— Сегодня сделали выговор из-за того, что я где-то в бумажках проебалась, — говорит она, хмуро следя за тем, что происходит на экране. Арсений разглядывает ее лицо и тянется к ее лбу, чтобы разгладить морщинку. Марина тут же хлопает его по руке, и он отстраняется. — Думаю, этот мужик просто хочет меня вытравить. Я слишком не вписываюсь в его планы.

Арсений стягивает с себя свитер, поправляет задравшуюся футболку, спрашивает:

— В каком плане не вписываешься?..

— Ну, он считает, что я с ним на свидания должна ходить. — Марина поджимает губы. Она выключает телевизор, ставит ступни на пол и начинает собирать в ладошку крошки со стола. Арсений следит за тем, как она слегка подергивает плечом, прячет взгляд и словно уже тянется к себе в комнату, дверь в которую приветливо приоткрыта. По ее прикушенной губе, хмурому выражению лица и слегка сгорбленной спине он понимает — она напряжена. Может, еще боится немного...

— Тебе, возможно… уволиться тогда? — не совсем уверенно интересуется Арсений, поднимаясь вслед за Мариной и направляясь с ней на кухню. Та, выбросив крошки в раковину, моет руки, опирается ладонями на столешницу и бросает на него взгляд из-под ресниц — контрастно-зоркий, он крепко ввинчивается в Арсения так, что он невольно сглатывает, но все равно подходит к Марине ближе.

У нее в голосе — небольшая дрожь, смешанная с неяркой иронией:

— А потом жрать асфальт? Платить за квартиру листочками из школьной тетрадки? 

Арсений ничего не отвечает. Он чувствует себя неудобно: будто влез туда, куда не нужно, а теперь пожинал плоды бестактности — возможно, Марина и не хотела, чтобы он давал ей какие-то советы. Теперь он только смотрит, как она агрессивно ест кабачок, оставленный на тарелке.

— Арсений, — через пару минут давящей на уши тишины начинает она по новой, опускаясь на стул и на секунду зарываясь пальцами в слегка спутанные волосы на макушке, — я смотрю вакансии. Их нет.

— Приходи в школу к нам, — слегка улыбаясь, говорит он, присаживаясь перед Мариной на корточки и слегка хватаясь за ее колено, чтобы не упасть. Она комично смотрит на него из-под торчащей челки. — Постоишь на вахте, будешь говорить, что сдаешь посуточно кабинеты.

— Все старшеклассники сбегутся, — произносит Марина со смехом, и Арсений улыбается ей увереннее, хотя внутри все еще холодеет чувство, что на самом деле ей, блин, не так весело. — А у тебя что?

Арсений в неопределенности ведет плечом, поднимается и подходит к холодильнику, зацепляясь взглядом за утреннюю записку Марины, где торопливым почерком выведено напоминание разгрузить стиральную машинку, и достает сваренную вчера вечером гречку — шикарное блюдо, особенно если добавить к нему ничего.

Когда Марина сзади покашливает, Арсений вспоминает, что она задала ему вопрос — он забыл об этом, потому что задумался о том, что завтра нужно будет поговорить с Димой Позовым из седьмого класса: он должен помочь ему на мероприятии.

Достав сухую гречку из микроволновки, он отвечает:

— Хорошо?.. Обычно даже. Хотя обычно я нервничаю при разговоре с детьми. Боюсь, что они… поймут неправильно.

Марина только кивает — с интересом, мол, да, я тебя слушаю, и если тебе есть что сказать, я буду слушать дальше. Арсению, на деле, говорить-то и нечего: сейчас у него есть желание лечь спать и желательно проснуться где-нибудь на Мадагаскаре с лемурами, отдохнуть от суеты, от холода на улице, от тяжести в голове — от всего, из-за чего порой даже из кровати вылезать не хочется.

Они еще некоторое время говорят о всякой ерунде — о сушеной рыбе на балконе, о диком соседе, который сегодня решил восстать против всех людей в подъезде, о завтрашней погоде, при этом сидя на кухне под неярким светом лампочки на стене. Арсений, наверное, любит такие вечера сильнее всего — вечера, когда, несмотря на понимание, что завтра будет сложный день, все еще есть сегодня, где он и Марина могут вот так спрятаться и не думать буквально ни о чем.

И каждый забывает о царапинах на подкорке разума: Марина — о будильнике в пять утра и долгой дороге на работу, а Арсений — о летящих буднях...

Не произнеся ни слова, Арсений встает из-за стола в ту же секунду, что и Марина. Вообще, Арсений в этот момент жизни почему-то только с ней чувствует такой, блин, комфорт, даже с Сережей — его давним другом — разговоры сейчас на другом уровне из-за редких встреч. Хотя Арсений очень по нему скучает.

С Мариной... он правда мог не общаться целыми днями. Работать, возиться где-то, сидеть в комнате как мышка, гулять, но в какой-то момент... немножко прорваться. С Мариной клево общаться — только иногда она может чересчур к нему лезть, будто ей очень скучно или что-то такое. Арсений не то чтобы против — ему самому хочется веселья, елки-палки.

На следующее утро он находит на кухне пожаренные кабачки на сковороде и лежащий рядом листочек в клеточку, на котором неровными, съезжающими буквами написано: «Можешь съесть хоть всю сковородку, и не забудь спросить про меня в школе». От этого на лице вырисовывается улыбка, и Арсений, скомкав бумажку, выбрасывает ее, запихивая в рот сразу два круглых кабачка.

Вообще, этот день должен стать прекрасным: ему нужно провести несколько профилактических мероприятий в начальной школе, а затем можно будет расслабиться в кабинете... Скоро конец учебного года, сессия в университете, приближающийся отпуск — немного странно, но интересно думать о лете сейчас, пока шлепаешь по весенним лужам и прячешься под зонтом от дождя.

Когда Арсений, окончательно разморенный легкими и в то же время пустыми мыслями, уже делает несколько шагов к повороту, его кто-то толкает в спину — причем так резко, что он спотыкается на месте и чуть не роняет сумку.

— Екарный бабай, простите, — перед ним появляется друг Димы Позова — Антон. — Здрасьте.

Арсений, едва удерживая в мокрых пальцах зонт, по-быстрому, едва имея желание фокусироваться, осматривает Антона. У того забавно натянут капюшон, загораживающий ему, видимо, весь вид, и поверх куртки висят наушники.

Продолжая идти, Арсений кивает:

— Ничего.

Антон, нелепо поправив запутавшиеся наушники и перепрыгнув через жижу грязи, скачет лошадью вперед — для его возраста у него не просто ноги, а огромные лапти-лопаты, которыми можно на огороде картошку выкапывать. Через секунду это уже вылетает из головы — Арсений чуть не поскальзывается.

Дальше Арсений доходит без происшествий: ему удается не умереть даже по пути к кабинету, хотя в него опять умудрились врезаться какие-то ребята из младших классов.

Смотря на них, таких активных и бодрых в восемь утра, Арсению становится... не по себе: в последнее время постоянно не высыпаясь и уставая, он совсем перестает ощущать на себе все радости жизни. Это, конечно, скоро закончится, так действует на него сырая мартовская погода, а еще недосып. В апреле и мае обычно «душе настает пробуждение»: легче становится во всех смыслах, даже какие-то проблемные мелочи не так мозолят взгляд, как в холодное время года.

В кабинете Арсения ждут отчет и кипа бумаг, с которыми нужно разобраться как можно быстрее: так как все ближе и ближе конец учебного года, оставлять их «на потом» не хочется совсем, блин, а то потом еще... выговоры сделают.

К обеду Арсений совсем расслабляется, хотя к нему то и дело забегает Марта Олеговна — социальный педагог, желающий узнать, есть ли у Арсения возможность пойти на какое-то-нужное-важное-ну-пожалуйста-Арсений-Сергеевич-мероприятие. Арсений в итоге соглашается, поэтому, когда школа освобождается от учеников, проводит время в компании Марты Олеговны и слушает ее монолог о жизни на севере.

Когда она уходит, Арсений со спокойствием выдыхает — они минут сорок просто сидели и разговаривали, хотя чай уже закончился, — но к нему врывается секретарь и сообщает ему радостную весть: с этого момента Арсений будет ответственным за проводимые в школе мероприятия.

— Педагог-организатор, другими словами.

Арсений почти говорит: хуизатор, блин.

Но молчит, прикрывая небольшое раздражение улыбкой.

Вообще, у Арсения жизнь веселая: и гречка с тыквой дома, и нелепые сериалы на выходных, и мозоли на пальцах от вечной писанины, и — о боже — организация школьных мероприятий для веселых и резвых детишек.

Чего Арсению не хватает для полного набора — так это любовной драмы между ним и какой-нибудь учительницей из школы.

А лучше… учителем. Так даже интереснее.