Глава 10. Белая выставка

Утром Хёнджин уже был в участке, хотя голова после вчерашнего гудела, а кофе из автомата отдавал пластиком. Чанбин и Феликс поедали сэндвичи, споря, у кого получится откусить больший кусок, не уронив начинку на стол.

Хёнджин посмотрел на часы.

— Ну и где её носит? Она уже как пять минут должна быть на месте.

— Хён, всего пять минут, это не смертельно, — Феликс откусил внушительный кусок, явно выигрывая спор. — И потом, она же девушка.

— Во-во, — подтвердил Чанбин, не отрываясь от своего сэндвича. — Собираться дольше — их природа.

— Сука, как же я заеба...

Не успел он договорить, как дверь распахнулась.

В кабинет зашла Со Ёль. В длинном чисто белом облегающем платье с разрезом до бедра и в чисто белых туфлях, на которых не было ни одной малейшей капельки грязи. От этого парням стало плохо, потому что Хёнджин какую обувь ни обувал, всегда при выходе на улицу умудрялся её так загрязнить, что чистое место было очень тяжело найти. Чанбин и Феликс, вспомнив, как они сейчас выглядят после сэндвичей, одновременно схватились за салфетки.

— Что это? — спросил Хёнджин, указывая на чехол для одежды в руках Со Ёль.

— Твоя одежда, — невозмутимо ответила она. — Вы вообще читали, какой дресс-код у этой выставки?

— Ой, не подумали, — Феликс снова залился румянцем и старательно уставился в стол.

— Ну конечно, — Со Ёль протянула чехол Хёнджину. — Иди переодевайся, времени в обрез.

— Ладно.

Он взял чехол и вышел. Спустя пару минут Хёнджин вернулся в белом костюме, который сидел идеально, но он всё равно постоянно поправлял воротник, одёргивал пиджак, крутился перед воображаемым зеркалом — чувствовал себя не в своей тарелке по сравнению с тем, что носил обычно.

— Ого, — Чанбин и Феликс переглянулись. — Ну ты прям жених.

— Заткнись, — без злобы буркнул Хёнджин, но было видно, что он смущён.— Так всё, — Хёнджин в последний раз одёрнул пиджак. — Со Ёль, бери куртку, и вперёд. А вы, — он повернулся к Чанбину и Феликсу, — остаётесь за главных. И прошу не разнесите тут всё со своими конкурсами.

Хёнджин чуть улыбнулся — коротко, но тепло. Это было неожиданно даже для него самого.

— Дебилы, — тихо сказал Хёнджин и ухмыльнувшись, вышел вслед за Со Ёль и закрыл за собой дверь.

---

В машине по пути на выставку Хёнджин продолжал поправлять костюм, и Со Ёль это заметила.

— Хватит трогать постоянно костюм, — сказала она.

— Так он капец неудобный, — возразил Хёнджин, отводя руку от воротника, но через несколько секунд снова потянулся его поправить.

— Понимаю, но тебе надо выглядеть так, будто ты каждый день такие носишь.

— А если я не умею?

— Учись на ходу.

Он вздохнул и на этот раз убрал руку. Ненадолго. Потом всё равно потянулся к воротнику, но поймал взгляд Со Ёль и замер.

— Ладно, — сдался он. — Буду терпеть.

— И правильно, — она отвернулась к окну, но уголок губ чуть дрогнул.

---

Выставка располагалась в небольшом помещении в одном из переулков, где обычно снимают площадки под вернисажи на один-два дня. Снаружи — неприметная дверь, никакой вывески, только маленькая табличка с названием: «Белое искусство».

Когда они зашли внутрь, Хёнджин на секунду замер. Всё вокруг было белым — стены, потолок, пол, даже светильники излучали холодный, почти стерильный свет. Люди в белых костюмах и платьях двигались медленно, с бокалами шампанского в руках, их голоса сливались в ровный гул, изредка прорезаемый звоном стекла или приглушённым смехом. Этот цвет, казалось, поглощал даже звуки, делая их приглушёнными и далёкими.

Картины на стенах тоже были в основном белыми, и лишь изредка среди этой стерильной чистоты встречались яркие пятна — алая линия, чёрный мазок, золотая точка. Как выстрелы на снегу.

Хёнджин и Со Ёль начали осматривать каждый зал. Они читали имена авторов, запоминали, всматривались в детали, но чем дольше они ходили, тем сильнее у Хёнджина крепло странное ощущение. Картины были красивыми, выверенными, но пустыми. В них не было той одержимости, того болезненного внимания к деталям, которое отличало «натюрморты» Наставника.

— Думаю, никто из этих авторов не имеет отношения к делу, — тихо сказал Хёнджин, и в голосе сквозило раздражение.

— Но мы не можем исключать, что кто-то из них и есть преступник, ориентируясь только на внутреннее чувство, — ответила Со Ёль.

Она тоже смотрела на картины, но постепенно её взгляд перешёл на гостей. Их лица, жесты, реакцию. Гости были спокойны и расслаблены — пили шампанское, смеялись, переговаривались, с интересом рассматривали полотна, некоторые уже обсуждали цены на предстоящем аукционе. Никто не выглядел нервным, никто не прятал взгляд, никто не казался подозрительным.

— Может, Наставника здесь просто нет? — предположил Хёнджин.

— Может быть, — согласилась Со Ёль, не отрываясь от наблюдения. — Но мы не можем уйти, пока не проверим всё.

Хёнджин тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу — безысходность давила на плечи. Они обошли уже почти всё помещение, и ничего. Пусто.

И тут он заметил.

В проходе, ведущем в тёмную комнату без двери, валялся бумажный стаканчик. Надпись на нём была хорошо знакома — «Улыбка». Такие же стаканчики они видели на месте преступления у карусели, такой же пил Феликс по утрам. Хёнджин почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.

— Со Ёль, а мы там были? — он кивнул в сторону проёма.

— Вроде нет, — она проследила за его взглядом и тоже заметила стаканчик.

— Пойдём, мне кажется, там что-то есть.

Он осторожно направился к тёмному проёму, стараясь не привлекать внимания гостей. Со Ёль пошла следом, бесшумно ступая в своих идеально белых туфлях.

---

Внутри оказалось прохладно — гораздо прохладнее, чем в большом зале. Воздух был плотным, застоявшимся, как будто сюда никто не заходил уже несколько часов. А может, и дней. На стенах висели картины. Не такие, как в главном зале. Эти были другими — они притягивали и отталкивали одновременно, пугающе красивые.

Под потолком раскачивалась старая лампочка на длинном проводе. Она висела криво, и при каждом движении воздуха тени от картин начинали ползти по стенам и полу, меняя очертания, складываясь в чудовищные фигуры. Лампочка тихо поскрипывала — металлический звук смешивался с гулкой тишиной, создавая ощущение, что комната дышит. Следит.

Под каждой картиной висела табличка с одним и тем же именем и фамилией: «Ян Чонин». Хёнджин медленно шёл вдоль стены, разглядывая работы. Белые лица с закрытыми глазами, фигуры в саванах, пустые комнаты с одной свечой. Везде — одна и та же рука, один и тот же почерк, аккуратный, болезненный, одержимый.

— Со Ёль, — позвал он тихо. Голос в этой тишине прозвучал громче, чем он ожидал.

— М? — она подошла ближе. — Что там?

— Вот он.

Хёнджин остановился у прямоугольного холста — самого большого в комнате. На сероватом, чуть выцветшем фоне была нарисована огромная белая пуговица. Небрежные мазки, но в каждой линии чувствовалась выверенная точность человека, который знал, что делает. С нижнего края пуговицы стекала красная краска, и художник подобрал оттенок идеально. Это была не просто красная краска. Это была кровь. Свежая, тягучая, настоящая. Она стекала медленно, застывая в неровных дорожках, и от этого становилось жутко.

Особенно если знать контекст.

Со Ёль замерла, глядя на холст. Не дышала. Лампочка над головой скрипнула, и тень от пуговицы метнулась по стене, превращаясь в чёрный круг.

Хёнджин стоял не двигаясь. В голове билась одна мысль, холодная и тяжёлая: он здесь был. Недавно. Он знал, что мы придём. И оставил это нам.

В наступившей тишине было слышно только слабое поскрипывание лампы да собственное дыхание. И ещё что-то — может быть, скрип половиц в соседней комнате, а может, просто показалось.

Потом Хёнджин выпрямился, и голос его стал ровным, почти безжизненным.

— Фоткай всё. Картины, таблички, имя, фамилию. Всё.

Со Ёль достала телефон и начала снимать. Хёнджин развернулся и пошёл к выходу из тёмной комнаты. Свет из большого зала ударил в глаза — он не зажмурился, только сощурился и на секунду прикрыл лицо ладонью.

— Едем в отдел.

---

Конец главы 10