В середине мая

Золотой свет заходящего солнца, просачиваясь сквозь кисею тюля, ласкал комнату янтарным теплом. Джисон нежно поглаживал по голове свернувшегося клубком на его коленях Минхо. Тот изнывал, пытаясь уснуть, но дикая головная боль терзала его, словно клещами. Каждый новый приступ отдавался болезненным стоном, заставляя сжиматься в комок. Джисон с тревогой вглядывался в его мучающееся лицо и приложил прохладную ладонь ко лбу, пылающему жаром. Капля пота, выскользнув из-под слипшихся прядей, дерзко скользнула по виску, оставив влажный след на диване.

– Хоша, может, все-таки выпьешь таблетку? – прошептал Джисон.

Ли едва заметно кивнул, лишенный сил даже для слов. Хан бережно поднялся, подложив вместо своих колен мягкую подушку, и бесшумно проскользнул на кухню за стаканом воды и спасительным обезболивающим. Вернувшись, он с трепетом, боясь причинить еще большую боль, вложил таблетку в рот и поднес стакан к сухим, потрескавшимся губам. Минхо жадно глотал воду, словно в ней заключалось исцеление от этой адской муки. Осушив стакан до дна, он обессиленно откинулся назад, выдохнув с облегчением. Теперь оставалось лишь ждать. Веки сомкнулись, и Минхо погрузился в ожидание, болезненно морщась при каждой новой волне боли, а Джисон, опустившись на колени рядом с диваном, слабо сжимал его руку. Он молил всех богов, чтобы лекарство подействовало как можно скорее. Но вместо облегчения Минхо резко вскочил и опрометью бросился в уборную. Джисон, встревоженный, поспешил за ним.

Его выворачивало наизнанку. Измученное тело извергало все, вплоть до горькой желчи. Он отплевывался, пока не рухнул на пол, окончательно обессилев. Джисон смыл унитаз, вытер салфеткой исстрадавшееся лицо парня и осторожно поднял его на руки. Это не составило труда, ведь за последнюю неделю любимый истончал, словно свеча, потеряв несколько килограммов.

Нежно опустив Минхо на кровать в своей комнате, Джисон со страхом вгляделся в его лицо. Остро очерченные скулы бледного, исхудавшего лица, синие мешки под глазами, словно тени бессонных ночей, резко контрастировали с белизной кожи, искусанные и растрескавшиеся губы сливались с ней, а лоб был покрыт липким потом... Все это обрушилось на них так внезапно... Прикоснувшись губами к влажному лбу, Джисон прошептал:

– Давай я принесу снотворное? Тебе нужно поспать...

Но Минхо уже не слышал. Его охватила лихорадка, и Джисон это понял. Как и то, что его любимый наконец-то уснул. Укрыв его пледом, он устроился у изголовья, нежно перебирая влажные от пота пряди волос.

Спустя месяц, в середине мая

Хан сидел на скамейке в парке, в тени раскидистого клена. Душистый аромат цветущих деревьев щекотал ноздри, наполняя легкие весенней негой. Он с наслаждением вдыхал его, ожидая его. Минхо. Тот обещал быть с минуты на минуту.

Внезапная вибрация телефона заставила сердце подпрыгнуть. Хан нетерпеливо выхватил его из кармана. Сообщение от Минхо. Губы расплылись в улыбке, но она тут же угасла, как только взгляд пробежал по строчкам...

Глаза потухли в одно мгновение, а рука безвольно опустилась. Экран все еще горел, высвечивая безжалостные слова Минхо: "Привет, малыш. Я нашел кого-то получше тебя. Не ищи меня, и прости."

Ноги сами принесли его к общежитию Минхо. Громкий стук в дверь его комнаты отозвался гулким эхом в коридоре. Он отчаянно надеялся, что сейчас дверь распахнется, и Минхо, заключив его в объятия, нежно поцелует, но... Дверь открыл не он, а его друг, Хенджин.

– Хан? Ты что здесь делаешь? – удивленно спросил он.

Джисон попытался заглянуть в комнату, но увидел лишь беспорядок и сидящего на кровати Чанбина.

– А где Минхо? – глухо пробормотал он, словно в пустоту.

– Не знаю, – пожал плечами Хван. – Разве вы не собирались идти с ним на свидание? Эй, постой!

Джисон уже не слышал его. Он стремглав мчался по коридору к лестнице.

Следующим пунктом была работа Ли. Ворвавшись в кабинет директора магазина, в котором тот работал, Джисон выпалил:

– Ли Минхо здесь?

Директор, толстенький низенький мужичок с засаленными волосами, недовольно оторвался от бумаг и поднял взгляд на вошедшего.

– А вы, собственно, кто?

– Я его парень, – нетерпеливо ответил Хан.

– Странно, что Ли не рассказал вам, раз вы его парень. Он уволился неделю назад.

Ноги словно подкосились, превратившись в вату. Как уволился? В ушах зазвенело, словно от удара. Схватившись одной рукой за стену, а другой – за живот, Джисон согнулся пополам. Директор тут же вскочил и попытался помочь ему, но тот, приняв лишь стакан воды, выбежал прочь.

Поднявшись по лестнице, Джисон остановился перед черной дверью. Нажал на звонок и держал его, наверное, целую вечность. А потом принялся яростно колотить в дверь кулаками, пока не стер их в кровь. Горячие слезы навернулись на глаза, застилая мир. Сползя по двери, он прижал кровоточащие руки к груди, в которой также кровоточило сердце. Самый родной человек, человек, с которым он делил трапезы, постель и квартиру... Безжалостно его предал.

Словно в трансе, Джисон достал из кармана телефон и набрал номер. Ровно шесть томительных гудков и холодный женский голос: "Абонент недоступен". Хан вновь и вновь звонил Минхо, но тот не отвечал. И тогда Джисон зарыдал. Тихо, надрывно, со всхлипами, свернувшись калачиком под дверью самого дорогого человека. Он ничего не слышал, ничего не видел, лишь в голове пульсировало это по-нежному жестокое "Абонент недоступен".

9 месяцев спустя. Конец февраля.

Белые стены больницы давно стали для Джисона привычным пейзажем. Он видел их изо дня в день. Он давно уже выучил каждый скол на плитке, каждую трещинку на потолке, каждую занозу на деревянном полу. Пресный рацион питания успел приесться за долгие дни пребывания здесь. Хан перестал что-либо чувствовать. Он больше не смеялся. Больше не плакал. Не кричал. И не хотел жить. Серые будни лишь изредка скрашивались визитами посетителей, на которых он не обращал внимания. Просто тени, появившиеся лишь тогда, когда ему стало плохо.

Лишь один человек сумел растопить лед, сковавший его душу, подарить то тепло, которое, казалось, навсегда поглотили белые стены больницы.

Однажды, когда Хан, словно тень, бесцельно сидел на больничной койке, в палату вошли двое. Хенджин и светловолосый незнакомец, имени которого Джисон не знал. Подняв на посетителей пустой, потухший взгляд, он вновь отвернулся к стене, словно в ней таился ответ на его безмолвный вопрос. Хенджин, понизив голос до шепота, проговорил:

– Это Джисон, о котором я тебе рассказывал... Может, ты сможешь ему помочь?

Хан снова перевел свой стеклянный взор на парней. Он услышал собственное имя и с немым вопросом в глазах уставился на них. Ему было все равно, кто они, что говорят и зачем пришли. Феликс поймал взгляд больного и невольно вздрогнул. Никогда прежде он не видел такой всепоглощающей пустоты. Этот измученный парень со спутанными волосами и глазами, в которых плескалось лишь безучастное безразличие...

– Что его так сломило? – прошептал Феликс.

– Предательство того, кого он любил больше жизни.

Долго и терпеливо Феликс боролся за возвращение Джисона к жизни. Разжечь в нем угасшую искру оказалось невероятно сложной задачей. Поначалу Хан никак не реагировал на попытки Ли заговорить с ним, а при упоминании Минхо и вовсе отворачивался. Все началось с хриплого, едва слышного "Ясно". Феликс, не теряя надежды, рассказывал ему о хороших новостях: о спасенном бездомном котенке, об отправке гуманитарной помощи в Африку, об увеличении популяции редких растений в заповеднике. И однажды это тихое, охрипшее от долгого молчания слово изменило все. С каждым разом Хан реагировал все живее и живее. Вскоре на его лице появилась робкая улыбка. А потом он рассмеялся. В глазах вновь заиграли искорки жизни. Он привязался к Феликсу, полюбил его всем сердцем, и Ликс ответил ему взаимностью.

Три года спустя, апрель

Теплый весенний ветер ласково трепал черные волосы Хана. Он стоял в безупречном белом костюме, держа Хенджина под руку. Перед ними возвышались задернутые красные шторы, скрывающие жениха и его друга от взглядов немногочисленных гостей, собравшихся у алтаря. Джисон заметно нервничал, теребя край белоснежного пиджака. Хенджин наклонился к нему и тихо прошептал:

– Волнуешься?

Жених кивнул, еще сильнее сжимая ткань пиджака.

– Не переживай, все будет отлично. Ликс не допустит никаких накладок.

Хван ободряюще улыбнулся, и Хан улыбнулся ему в ответ.

– Ну что, идем?

Уверенный кивок жениха, и вот они вместе выходят в импровизированный зал под открытым небом. Несколько старинных деревянных стульев аккуратным полукругом окружали алтарь, возле которого стоял Ликс в элегантном черном костюме, рядом со священником. Светлые волосы Феликса мягкими волнами обрамляли его лицо, идеально дополняя строгий костюм. Так же, как и черные волосы Хана выгодно подчеркивали чистоту его белого наряда. Заметив возлюбленного, Ликс одарил его лучезарной улыбкой. Хенджин передал друга в руки его жениха, тихо прошептав: "Удачи".

– Ли Феликс! Согласны ли вы взять Хан Джисона в законные мужья, клянетесь ли делить с ним радости и горести семейной жизни, любить и хранить ему верность до конца своих дней?

Ли заглянул в глубокие шоколадные глаза Хана и уверенно кивнул.

– Клянусь.

– Хан Джисон! Согласны ли вы взять Ли Феликса в законные мужья, клянетесь ли делить с ним тяготы и заботы о семейном очаге, любить и хранить ему верность до конца своих дней?

– Клянусь!

– Тогда объявляю вас законными супругами! Можете поцеловаться!

Хан с трепетом посмотрел на своего уже мужа. Когда тот нежно накрыл его губы своими, у него перехватило дыхание от нахлынувших чувств.

Феликс коснулся его губ с такой нежностью, словно это был первый поцелуй с момента их встречи. Когда он отстранился, Хан едва уловимо выдохнул, словно лишился воздуха, но, заметив в глазах Феликса игривую ухмылку, обещавшую продолжение, успокоился.Взрыв аплодисментов – сестры Феликса, родители, Хёнджин и Чанбин – ознаменовал переход к самой приятной части торжества.

Феликс осыпал Джисона медленными, обжигающими поцелуями, прокладывая путь под тонкую ткань рубашки. Белоснежный пиджак валялся в стороне, ненужной обузой. Изящные пальцы, словно язычки пламени, скользили по разгоряченной коже от живота к груди. Задержавшись на мгновение на груди, вызывая дрожь, они продолжили свой путь к спине, освобождая тело от ткани. Мягкие губы впились в бледную шею, оставляя пылающий след первого багрового засоса, вырывая из горла полустон-полувыдох. Пальцы вновь вернулись к груди, лаская набухшие соски. Джисон запрокинул голову, опираясь на подушки, и еще один стон сорвался с его губ, когда Феликс, оставив влажную дорожку от шеи к груди, взял сосок в плен своего рта. Язык дразнил его, заставляя тело вздрагивать. Хан жаждал большего, но терпеливо ждал. Феликс играл с его сосками, жадно посасывая каждый, пока его губы не спустились ниже, в ложбинку между грудьми, пока не достигли живота, остановившись у ремня брюк. Не успел Джисон ничего сказать, как брюки и боксеры уже были сброшены. Феликс, с лукавой ухмылкой, взглянул на налившийся кровью член своего мужа и коснулся его кончиками пальцев. Рваный, истеричный вздох наполнил комнату, когда пухлые губы приняли его в плен.

– Хочу доставить тебе удовольствие, – прошептал Феликс и начал ласкать его член.Язык скользнул по головке, выбивая из Хана сбивчивые вздохи, пока Феликс не захотел услышать сладкие стоны из его уст. Он резко взял член в рот и с той же резкостью начал двигаться. Глаза Джисона закатились. Он из последних сил пытался сдержаться, но первые стоны, один за другим, наполнили комнату. Рука Хана легла на голову Феликса, подталкивая его, ускоряя темп.

Когда разрядка Джисона была неминуема, и он, выгнувшись, откинулся на кровать, Феликс вынул член изо рта, вызвав разочарованный вздох. Но Хан не успел прийти в себя, как Феликс уже проник пальцем в его отверстие, одновременно целуя его слегка опухшие губы.

– Ах~ Феликс... Быстрее~ – прошептал Джисон в поцелуй.

Джисон стонал все громче, с каждым новым пальцем. Щеки горели, а внизу живота все скручивалось в приятной агонии. Феликс вынул пальцы, обильно смазанные смазкой, и вошел сам. Дав Джисону время привыкнуть, он начал двигаться. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. С каждым грубым, стремительным толчком кровать стонала, а Джисон кричал от наслаждения. Перед глазами вспыхивали звезды.

Феликс нежно целовал его, утоляя жажду, разгоравшуюся с каждой секундой. Движения становились все увереннее, глубже, заставляя Джисона извиваться в экстазе. Комната наполнилась стонами, смешанными с прерывистыми вздохами. Каждый толчок отдавался волной удовольствия, парализуя волю.

В какой-то момент Джисон перевернулся, увлекая Феликса за собой. Теперь он сидел сверху, контролируя темп и глубину. Феликс с наслаждением наблюдал за тем, как напрягаются мышцы на его спине, как блестят от пота виски. Он целовал его шею, плечи, шептал слова любви и обожания, подбадривая, распаляя его еще больше.

Кульминация была неизбежной. Тела содрогались в унисон, сливаясь в едином порыве. Джисон закричал, обхватив Феликса ногами, прижимая к себе как можно крепче. Феликс извергся в него, чувствуя, как дрожит каждая клеточка его тела.

Они лежали, обессиленные, пытаясь отдышаться. Джисон уткнулся лицом в шею Феликса, вдыхая его запах. Сердце колотилось где-то в горле, а внизу живота разливалось приятное тепло. Феликс обнял его в ответ, целуя в макушку.

– Я люблю тебя, Феликс, - прошептал Джисон, засыпая в его объятиях. Феликс прижал его к себе крепче, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. 

Семь лет спустя. Май

Джисон толкнул дверь, и его встретила теплая тишина уютной квартиры.

– Я дома! – крикнул он, сбрасывая с плеч усталость дня.

В ответ из кухни вырвался звонкий, ликующий визг, и в прихожую вихрем влетела пятилетняя Лия.

– Папа!

Сердце Джисона наполнилось светом. Он распахнул объятия, заключая в них свою маленькую звездочку. Они взяли Лию из детского дома, когда она была еще совсем крохой, и с тех пор она стала центром их вселенной.

– Привет, солнышко! Как прошел твой день?

– Замечательно! Я нарисовала картинку!

– Правда? О, это здорово! Покажешь мне?

– Да!

В прихожей появился Феликс. Его щеки были присыпаны мукой – следы кулинарных экспериментов.

– Привет, Сон-и. Устал? – спросил он с нежной улыбкой.

– Смертельно! – простонал Джисон, освобождая ноги от ботинок.

– Идем, я приготовил твой любимый кимчи.

Джисон, позабыв про усталость, устремился на кухню, где его встретил дразнящий аромат плавленого сыра и острых специй.

– Ммм, как вкусно пахнет! Давай скорее, мы с Лией проголодались! Правда, Лия?

– Да! – радостно подхватила девочка, запрыгав на месте.

Кухня наполнилась теплым светом и счастливым смехом.

Полчаса спустя в дверь позвонили. Джисон, оставив семью за столом, пошел открывать. На пороге стоял высокий, незнакомый парень.

– Здравствуйте! Вы – Хан Джисон?

– Да, это я. Что вам нужно?

– Это письмо для вас. До свидания!

С этими словами парень вручил Джисону поблескивающий белизной конверт и быстро исчез. Хан с недоумением уставился на письмо. На конверте, словно вызов из прошлого, красовалось имя: "Ли Минхо". С замиранием сердца он сорвал печать и развернул сложенный листок. Кто это решил написать ему? После стольких лет молчания!

Кровь отлила от лица, в глазах потемнело. Мир вокруг поплыл, теряя очертания. Джисон пошатнулся и рухнул на пол, словно подкошенный. Последнее, что он услышал, был пронзительный крик Лии, полное ужаса лицо Феликса, склонившегося над ним.Его увезли в больницу с подозрением на сотрясение. А в пустой, внезапно опустевшей квартире, на полу, в зловещем свете заходящего солнца, так и остался лежать невинный листок бумаги, исписанный черными буквами – вестник давно забытого прошлого, способный разрушить настоящее.

"Мой самый дорогой... или, скорее, мой бывший дорогой. Если ты читаешь это, то, наверное, уже счастливо женат, у тебя дети, и ты вспоминаешь обо мне, как о забавной ошибке молодости. Надеюсь, ты смеешься, читая эти строки, смеешься над моей сентиментальностью и пафосом. Так и должно быть.

Помнишь, как я ушел? Как жестоко и внезапно оборвал все нити, связавшие нас? Я знаю, ты до сих пор не понимаешь. Ты, наверное, считаешь меня предателем, человеком, который променял твою любовь на мимолетное увлечение. Ты прав. Я хотел, чтобы ты так думал.

А правда в том, что я был болен. Очень болен. У меня была опухоль мозга. Тогда, 10 лет назад, когда я писал тебе это письмо, врачи давали мне несколько месяцев. Я не хотел, чтобы ты видел, как я угасаю. Я не хотел быть для тебя обузой, бременем, которое ты должен нести до конца своей жизни.

Я любил тебя слишком сильно, чтобы позволить болезни разрушить твою жизнь. Я хотел, чтобы ты был счастлив, чтобы ты нашел кого-то, кто сможет быть рядом с тобой всегда, в здоровье и в болезни. Я не мог дать тебе этого.

Тогда, в апреле... Когда я болел... Я сходил потом к врачу... И понял, чо не смогу сказать тебе в глаза, но вот решил написать.

Прости меня за ложь. Прости за боль, которую я тебе причинил. Я знаю, мои слова ничего не изменят. Но знай, я всегда любил тебя. Даже когда говорил, что это не так. И если бы у меня был выбор, я бы прожил с тобой эти последние месяцы. Но я не мог. Я должен был отпустить тебя.

Надеюсь, ты никогда не узнаешь правду. Пусть мое имя останется для тебя лишь тенью прошлого, не омрачающей твое настоящее. Меня больше нет, а ты, надеюсь, счастлив.

Прощай.

Твой навсегда,Ли Минхо"