Щенок и сломанные лапы

Он разбивает костяшки в кровь, когда податливое тело валится поодаль, спотыкаясь об камни и сомнения. Его роняют на землю словно щенка в детстве. Только тычут в уже и оттого сломанное тело не палками, а кулаками и словами, что ранят глубже. Ранят внутривенно и надолго, а щенок больно скулит и ломает лапы, пряча рваные уши, спасая их от по безрассудному больного смеха. Ухмылки и темные взгляды смотрят на парня, когда он прячет голову грязными ладошками, сжимает черные кудри, пропуская их между пальцев, стараясь защититься уже инстинктивно. И он стонет, роняет слезы на по новой разодранные колени.

Голова его пуста от мыслей и одновременно кишит ими, словно сотнями насекомых, что назойливо жужжат в ушах. Они жалят и съедают парня изнутри, вживляются подкожно и дерут больно, как чувства. И парень даже не знает, от чего горло осипло, не слышит собственного крика от жужжания насекомых, которых сам поселил внутри. Уже не дышит, вряд ли живет. И только бешеное сердце в груди ломает ребра одно за другим, крошит их в пыль, прожигает огнем ненависти.

Но только к кому?

Голоса уходят, забирают свою ненависть с собой как животное на поводке. А ненависть скалится и рычит над головой Чанбина, пугая его внутривенный мир. Касается мокрым носом шеи совсем не как послушное животное и уходит, оставляя обещание закончить потом. А позже рвет себе глотку удавкой, стремясь достать до самого живого сердца этого парня.

Бесконечное и отчаянное «хватит» проходит в голове волной и отдается в самых кончиках пальцев. Возвращается паникой и ощутимой на ощупь, тревогой. Слезы прожигают щеки, оставляя подкожные ожоги, ссадины и лживые обещания. Чанбин глотает их, глотает кровь с губ: отдается она железом. А еще он глотает боль, слизывая ее с щек и пальцев собственных рук. До невозможного долго вжимается в стену, сливаясь с землей, пряча насекомых под кожей. Пока это возможно, пока внутривенный мир не спрячется глубже и не достанет единственное - живое. А потом становится холодно, еще страшно, а еще – очень больно. Сломанные не сердцем кости больно впиваются в плоть и глубже, в душу. Он натягивает рукава свитера и теперь прячется сам в этом желтом безобразии, где на вороте давно прорвали дыру, где рукава стягивают его, как в смирительную рубашку, словно мстя за всю ту боль, которую прячет желтый цвет. А Чанбин и не против. Сам знает – виноват.

Но только в чем?…Ванная встречает неприятным желтым цветом и забытыми бинтами ржавого цвета в раковине. Чанбин не обращает на это внимания, его тяжелые шаги тащат тело за собой. Ноги подкашиваются и оступаются, когда парень валится на пол, скатывается по кафельной стенке ванной комнаты. И добрые черепашки на стенах улыбаются ему, приветствуя старого и оттого родного гостя в их доме. И Чанбин пропадает в этом мире, жмурится больно и рвано дышит – по-другому не может. Закрывает глаза и улыбается. Улыбка разрывает раны на уголках губ, свитер впитывает кровь, капающую с подбородка, черепашки смотрят с холодных стен.

А потом внеземные, режущие прямо до сердца, внутривенные и живые чувства поглощают парня с макушки, медленно и мучительно. Точно зная, откуда парень гниëт. Сопровождая неприятной дрожью, почему то, везде. Как у щенка, брошенного и побитого. Сопровождая тараканим шумом в ушах, сопровождая одной только мыслью, ведь остальных просто не осталось.

«Почему.»

Чанбин готов этим словом исписать стены и заткнуть улыбки черепашек, готов кричать его, готов плакать и затыкать уши, заглушая и насекомых в голове тоже. Биться в истерике готов и готов видеть небо в мерцающей лампочке над головой. Лишь бы узнать ответ на тысячи продолжений единственного вопроса, который так давно въелся под кожу и вырастил свои корни. Парень мечется взглядом по уже пустому кафелю, черной плесени на стыках. Жмурится от мерцающего в потолке света и кусает губы в мясо. Не прячется, потому что уже некуда. И пока – не от кого.

Грязного желтого цвета свитер давно не защитит, внутривенные насекомые расползлись под ванной и спрятались от безбожной боли, от которой даже кричать не хочется. От которой реветь страшно, от которой зрачки расширяются и смех разбегается эхом по пустой квартире и в чужой голове. По уже чужому телу. Разносится внутри и доводит до тремора, от которого страшно просто потому, что, Бин никогда не знает, что будет дальше. И иногда даже имеет право надеяться. Что сможет наконец задать один из вопросов, кишащих в голове, которую он так старался защитить, будучи щенком, чьи лапы давно сломаны.

«Почему мы выбираем друг друга всегда, но ты – что бы порвать мой желтый свитер и напугать мысли, а я – чтобы влюбиться сильнее?»