4. Эксодус

На той же свадьбе у сестры я познакомился с гостем со стороны жениха — парнем из Ташкента. Мой ровесник, спокойный, с тем особенным восточным юмором, в котором никогда не разберёшь, шутит он или говорит серьёзно. Мы оказались одного возраста и одинаково смотрели на мир — поэтому сошлись сразу. Обсудили жизнь, страну, перспективы, цены.

И в каком-то месте разговора он обронил, что мандарины в Ташкенте стоят по шестнадцать рублей за килограмм.

Я переспросил. Он подтвердил.

В этот момент перед глазами у меня возникли склады Молдавпотребсоюза, забитые мандаринами по четыре тридцать. Кто-то когда-то неудачно рассчитался ими по бартеру — и теперь они лежали там, как немой укор советской логистике.

Шестнадцать минус четыре тридцать. Помножить на двадцать тонн.

Цифра получалась такая, что я некоторое время старался о ней не думать.

Я вернулся в Кишинёв, сделал ещё пару ходок с жиром в Москву — и всё это время мандарины не выходили у меня из головы. Денег уже хватало с большим запасом. Но мне казалось, что я ленюсь. Что под ногами лежит ещё больше — а я не нагибаюсь.

## Прицеп

Мне всё-таки хватило ума и осторожности не везти в Ташкент сразу фуру. Мы загрузили двести килограммов мандаринов в прицеп «Зубрёнок», прицепили его к Саниным «Жигулям» и поехали втроём на разведку.

Три тысячи километров.

Это была самая длинная дорога моей жизни. Мы менялись за рулём в шесть рук, спали урывками на обочинах, ели в каких-то придорожных забегаловках всё, что попадалось, пили воду из колодцев и родников. Саня не замолкал ни на минуту — рассказывал анекдоты, спорил сам с собой, находил темы из воздуха. Коля вёл, молчал и смотрел вперёд. Я считал в уме и строил грандиозные планы.

Когда мы наконец въехали в Ташкент, оказалось, что мы попали не в Советский Союз.

Это была другая страна. Другие лица, другие запахи, другие правила. Здесь было расслоение — настоящее, средневековое, без советских прикрас. Наверху стояли баи. Под ними бегало всё остальное. Деньги были такие, каких я в жизни не видел, — наличные, в мешках, нечитаные.

Хлопок давал баям столько кэша, что они физически не могли его держать. Отсюда родилась смешная история: они скупали сторублёвые купюры за сто пять рублей мелочью. Просто чтобы превратить мешок мятых трёшек в компактный кирпич. Мелкие купюры у них уже не помещались в сейфах. Я узнал об этом позже — и об этом ещё пойдёт речь.

Московский знакомый свёл нас с одним из баев. Договорились по одиннадцать рублей за килограмм — мандарины, выбор, погрузка, доставка.

В последний день перед отъездом бай решил показать гостеприимство.

Нас завели в дом.

То, что было на столе, я не видел никогда в жизни — а я, между прочим, прошёл колбасные цеха и Молдавпотребсоюз, удивить меня в области еды было непросто. Дичь, которой я не знал названия. Фрукты, которых в природе не существовало. Вино, после которого ничего не хотелось, кроме как остаться сидеть.

Когда хозяин решил, что мы уже достаточно расслаблены, он повёл нас в сад.

## Сорви яблочко

Сад был большой. Старые деревья, толстые ветки, тёплый вечерний воздух.

На ветках сидели голые девушки.

Я не сразу понял, что вижу. Сначала подумал, что мне показалось. Потом подумал, что это какой-то ритуал, праздник, представление. Только когда хозяин усмехнулся и сказал «ну что, сорви яблочко», до меня начало доходить.

Это были дочери должников. Если кто-то брал у бая в долг и не мог вовремя расплатиться — отдавал дочь в счёт долга.

Мы стояли молча. Втроём. Саня, обычно не замолкавший никогда, сейчас не произносил ни слова. У Коли глаза стали размером с блюдце. Я не помню, что говорил тогда — помню только, что никакого «яблочка» никто не сорвал, и что бай не настаивал. Видимо, привык к разным реакциям.

Мы сухо попрощались, сели в машину и уехали.

Всю дорогу обратно — а это снова три тысячи километров — мы почти не разговаривали. Сказать, что мы были потрясены, — значит ничего не сказать. В голове не укладывалось. Ум отказывался класть увиденное на какую-нибудь полку. Саня, обычно спасавший все совместные поездки своим балагурством, ехал и каждые десять минут повторял: «Да как же так?» Коля вёл с лицом человека, у которого глубоко внутри рушатся основы мироздания.

Рушились они и внутри меня. Только я тогда ещё не понимал, что именно.

Я вдруг впервые подумал — это уже не про деньги. Это про людей. Деньги превращались в судьбы. И это было направление, в котором я двигался на большой скорости. Хочу ли я туда? Не превращусь ли и я в такого же бая? От одной этой мысли становилось страшно.

Так оно было. Тем не менее по приезду в Кишинёв я загрузил первую фуру мандаринов — и сам с водителем погнал её в Ташкент.

## Мешки

С килограмма жира в Москве я имел чуть больше рубля. С килограмма мандаринов в Ташкенте — около пяти. В пять раз больше. Дорога стоила дороже, но не критично.

Сто тысяч рублей чистыми с двадцати тонн за пару недель.

В стране, где квартира стоила пять триста.

Тут крыша у меня поехала окончательно.

Мне начало казаться, что подбирать нужно каждую копейку, которая лежит на земле. Что любая возможность заработать — это вопрос моей расторопности. Что время идёт, страна меняется, и тот, кто не успеет сейчас, не успеет никогда.

Так я дошёл до того, что начал возить в Ташкент сторублёвые купюры. Те самые, которые баи покупали за сто пять рублей мелочи.

В мешках.

Не образно — реально в мешках. Я брал в Кишинёве кирпич сторублёвок, грузился в фуру с мандаринами , ехал три тысячи километров, в Ташкенте разменивал, и вёз мелочь обратно. И снова, и снова.

Сейчас, когда я об этом пишу, у меня холодеет затылок. Одного бандита на трассе хватило бы, чтобы я перестал существовать. Одного гаишника с дурным настроением — чтобы я пошёл по статье на много лет. Любого случайного попутчика, которому что-то показалось, любого соседа, которому что-то донесли. Я этого не понимал. Не представлял.

Страх, как я теперь понимаю, рождается из воображения. Чтобы бояться, надо себе представлять, что именно может случиться. А я не представлял. Я вырос в Советском Союзе, где была милиция, где был порядок, где никто никого не грабил на трассах — по крайней мере, в моей голове. Я ходил по миру с уверенностью человека, у которого дома в соседней комнате не сидит бармалей. И никакой бармалей не появлялся. В том числе потому, наверное, что никому в голову не могло прийти, что молодой идиот вроде меня реально возит по стране мешки денег. Так не делают, потому что так делать нельзя. А я делал.

К тому моменту мы ездили с в основном с одним определенным водителем. Звали его Вася. Молчаливый мужик лет на десять старше меня, с чёрными от мазута пальцами и философским взглядом. В кабине он обычно молчал — слушал, не лез.

В чувство меня привёл случай возле городка Оргеев — в тридцати километрах от Кишинёва. Мы возвращались из очередной поездки в Ташкент и уже практически видели дом, когда на выезде из Оргеева нас тормознули менты. Попросили предъявить груз. Когда оказалось, что мы возвращаемся пустыми, начали досматривать кабину.

У меня внутри всё оборвалось. Мир застыл.

«Вот он, кирдык», — подумал я. Сейчас меня посадят. И за что? За какие-то бумажки, которых у меня и так уже полно дома. Я стоял и впервые отчётливо понимал, какой я идиот. Зачем я рисковал всем — свободой, семьёй, жизнью — ради лишних цифр в шкафу?

Сержант ткнул пальцем в мешок за моим сиденьем:

— Что там?

И тут Вася, обычно молчаливый Вася, повернулся к менту с абсолютно каменным лицом и сказал ровно:

— Грязные трусы. Три недели в командировке. Стирать негде было.

Мент отшатнулся. Поморщился. Махнул рукой:

— Проезжай.

Мы отъехали метров пятьсот. Остановились на обочине. Молча закурили. У меня тряслись руки.

— Как тебе это в голову пришло? — спросил я наконец.

Вася затянулся, посмотрел в темноту и сказал спокойно:

— Я все эти разы ждал, что случится что-то такое. Удивляюсь, что только сейчас.

Я достал из мешка тысячу рублей и протянул ему прямо там. Он пожал плечами:

— А что я, не человек?

Случай возле Оргеева напрочь отбил у меня желание изображать из себя инкассатора. А впрочем это была одна из последних моих поездок.

К концу восемьдесят девятого года у меня дома, по шкафам, диванам и чемоданам, было разложено около семисот-восьмисот тысяч рублей. Жена боялась оставаться одна и требовала куда-нибудь их деть. Сам я уже плохо понимал, что с ними делать. Вкладывать было некуда. Тратить особо не на что — в магазинах всё равно ничего не было. В сберкассу нести нельзя — сразу вопросы.

Деньги просто лежали.

Когда деньги превращаются в вещь, а не в средство, — пропадает мотивация.

И тогда я поехал в Израиль.

В гости к родственникам, которых не видел почти двадцать лет.

## Дом

Однажды, когда моему

двоюродному брату было 15 лет, он в компании сверстников подошёл к калитке своего дома. У калитки стояла его мать(моя тетка) и её младший брат — мой отец. Мой двоюродный брат был крупный парень — вожак компании.

В его компании уже многие курили.

Но, как обычно, — прятались от родителей.

Кто-то из пацанов резко спрятал сигарету за спину.

Брат увидел и удивлённо спросил:

— Ты чего прячешь?

Ему шепчут:

— Ты что, мать же рядом...

И тут брат ошарашил всю компанию:

— А хотите, я сейчас при ней закурю?

Парни замерли, не поверив.

Брат повернулся к моему отцу и попросил:

— Дай сигарету.

Отец напрягся.

Посмотрел на свою сестру.

Та утвердительно кивнула:

— Дай.

Брат демонстративно прикурил, затянулся и торжествующе повернулся к обалдевшим сверстникам.

— Видели?

У пацанов попадали челюсти.

Брат затушил сигарету и, развернувшись, гордо ушёл во главе компании по своим срочным подростковым делам.

И больше никогда в жизни не курил.

Уже больше 50 лет.

Потому что ему нужно было не курить.

Ему нужно было — не прятаться.

Какой нужно иметь характер, что бы вопреки себе иметь силы смотреть на то, как твой 15-летний сын курит рядом. Для этого нужно быть мудрым и волевым. Или, в данном случае, мудрой и волевой.

Именно такой и была моя тётка — удивительной женщиной.

Тётка с двоюродным братом и сестрой уехали в начале семидесятых, вместе с моими бабушкой и дедушкой. Мне тогда было девять лет. До этого я фактически у них и вырос — у бабушки с дедушкой я бывал чаще, чем дома. И когда они уехали — у меня забрали половину детского мира. Просто исчезли близкие люди, к которым я был привязан с рождения.

Почти двадцать лет нельзя было не то что приехать — нельзя было даже толком переписываться. Граница была заперта плотно, как сейф. Я скучал и постепенно привыкал к мысли, что больше их не увижу. А в восемьдесят девятом, когда Горбачёв впервые приоткрыл щель, я полетел к ним в гости.

Брат встретил меня в аэропорту. Позже он рассказывал, что не был уверен, узнает ли меня — в нашу последнюю встречу мне было девять. На что мать ему сказала:

— Ты его не узнаешь. Это он узнает тебя.

Так оно и произошло.

Я приехал — и вдруг оказался дома. Не в своём, привычном кишинёвском доме, а в другом, который у меня когда-то отняли и который я уже мысленно похоронил. Тётка, брат, сестра. Запахи, голоса, манера говорить. Ощущение присутствия родных людей. То, что я считал ушедшим навсегда,на самом деле никуда не делось Оно оставалось живым — и находилось здесь, рядом, в нескольких метрах от меня.

И сама страна.

Это тогда была спокойная страна. Тихая, чистая, со своим внутренним ритмом, в который ты сразу попадал и переставал торопиться. Там не было того, к чему я привык: ни колбасных цехов, ни баев, ни мешков денег, ни голых девушек на деревьях. Не было ощущения, что ты постоянно стоишь на грани, ходишь по краю и должен крутить головой.

Я не сразу понял, чего мне там не хватает. Потом до меня дошло: грязи. Внутри у меня за последние два года накопилось столько грязи, что я сам перестал её замечать. А там, в Израиле, эта грязь стала видна. Как будто кто-то поднёс мне зеркало и спокойно подождал, пока я сам всё разгляжу.

В один из дней я поехал на кладбище к бабушке с дедушкой.

Я стоял у могил долго. Думал ни о чём конкретно. И кожей чувствовал связь с этой семьей и с этой страной.

Вернувшись с кладбища, я вдруг понял: эта страна и есть моё место.

Не потому, что красиво. Не потому, что выгодно. А потому, что здесь часть меня. И здесь, кажется, можно перестать сидеть на ветке.

## Тыква

В Кишинёв я вернулся с принятым решением. Услышав о нём, моя жена не скрывала радости.

Я объяснил Сане и Коле, что выхожу. Дело оставляю им как есть. Делайте что хотите — я уезжаю в Израиль.Не могу сказать что они поняли мои мотивы, но и не противились.

Расстались мы тихо и хорошо. Без обид и без долгих разговоров. Они потом попробовали что-то продолжать без меня — не пошло. Один раз поехали — на них наехали по дороге, забрали почти всё. Второй раз не получилось договориться с поставщиками. Дело развалилось.

Об этом я узнал уже в Израиле.

Я долго думал потом, почему у меня всё шло, а у них без меня — нет. В голову лезли разные объяснения: что я был головой, что у меня были связи. Сейчас я думаю проще. Мне просто очень везло. И главное везение моё было в том, что я вовремя остановился. Не от ума — а потому что появился Израиль.

Я начал собираться. Подал документы. Пошли последние недели советской жизни — суетные, бестолковые, наполненные мелкой беготнёй по инстанциям.

И тут я сделал последнюю огромную ошибку своей советской биографии.

Я поверил в рубль.

В тот момент, когда я начал собираться, доллар стоил от трёх до пяти рублей. У меня в диванах и чемоданах лежало около двухсот пятидесяти тысяч долларов в рублёвом эквиваленте. Огромные деньги. Даже для Израиля.

Мне советовали: меняй. Доллар будет дорожать. Рубль уже плывёт.

Я отвечал — не может быть. Это же советский рубль. Он стабильнее всего на свете.

К моменту моего отъезда — а это было всего через полгода — я с ужасом узнал, что доллар стоил от семидесяти до восьмидесяти рублей. Мои двести пятьдесят тысяч долларов превратились в десять.

Все годы, усилия, риски и планы пошли дымом из-за одной критической ошибки. В полночь моя карета превратилась в тыкву.

Десять тысяч долларов — это всё ещё были деньги. На первое время в Израиле — хорошие деньги. Но я ехал не с состоянием, а с обломком состояния. Не с каретой, а с тыквой.

На самом деле я уезжал нищим. Только тогда этого ещё не понимал.

## Военкомат

За пару дней до отъезда мне пришла повестка из военкомата.

Я был старшим лейтенантом запаса — после военной кафедры института. В стране в это время уже горел Баку, из резерва срочно стягивали офицеров. Меня вызвали явиться утром.

В военкомате стояла очередь — длинная, нервная, мужская. Все приходили со справками, медицинскими заключениями, объяснительными от врачей и работодателей. Все доказывали, почему именно их нельзя забирать. Почему они крайне ценные специалисты. Почему у них дети, болезни, проекты, тёщи. Военком сидел за столом и разворачивал всех подряд. Не читая. Не слушая. Просто кивком в сторону двери.

Очередь выходила оттуда с лицами, на которых было написано одно: всё.

Когда подошёл я, военком даже не поднял головы.

— Не доставай, — сказал он, увидев, что я полез в карман. — Спрячь.

Я всё равно положил бумагу перед ним.

Это была справка о том, что я через несколько дней выезжаю в Израиль на постоянное место жительства и что я официально подписал отказ от советского гражданства. То есть на момент этого разговора я уже не был гражданином СССР.

Военком прочитал. Поднял глаза. Несколько секунд смотрел на меня молча. Потом улыбнулся.

Встал из-за стола. Протянул руку.

— Ну, если так, — сказал он, — счастливого пути.

Я был единственным в той очереди кто не уехал из военкомата прямо на железнодорожный вокзал.

И все же на это вокзал я попал немного позже. Мы выезжали большой компанией- жена с сыном ,мои родители, моя бабушка и бабушка жены. И конечно я -опора старых и надежда молодых. Так я это тогда чувствовал.

Через несколько дней мы тихо погрузились в поезд Москва-Бухарест. Молча сидели у окна и ждали, когда состав тронется. Поезд дёрнулся, медленно поплыли мимо вокзальные фонари, и от этого движения внутри меня что-то окончательно отвалилось.

На этом мой Советский Союз закончился.

Я уезжал со смутными предчувствиями и слабыми надеждами, с десятью тысячами долларов в кармане и с твёрдым ощущением, что я понимаю, как устроен мир. Я вытащил себя из совхоза, прошёл Молдавпотребсоюз, переиграл Гитлера, увидел Москву и Ташкент, заработал и потерял.И тем не менее внутри зрела мысль о грандиозности ошибки, которую я совершил. Думать об этом не хотелось.

Через несколько месяцев в Израиле я буду без копейки, а моя семья — без куска хлеба.

Но об этом — уже следующая глава