6 Чужие окна

Для Димы Позова мир делился на «до» и «после». «До» — это смутное время, когда он был просто пухлым, тихим мальчиком, который собирал «Лего» и побаивался темноты в коридоре. «После» началось в один ничем не примечательный сентябрьский день, на школьном субботнике.

Задача была идиотская: собрать опавшую листву за старым спортзалом. Дима, увязая по щиколотку в мокрой, склизкой массе, услышал за спиной чёткий, немного суховатый голос:— Ты так корячишься, что сейчас сам в куче окажешься. Дай я помогу.

Он обернулся, отряхивая с перчаток жёлтые кленовые листья, и увидел Сергея Матвеенко. Того самого Сергея, который всегда отвечал у доски по физике безупречно, носил форму с каким-то военным шиком и смотрел на мир с лёгкой, ни к кому не обращённой усмешкой. В тот момент, однако, усмешки в его глазах не было. Была простая усталость и, как показалось Диме, тень какой-то симпатии.

Они работали молча, но молчание это было не неловким, а удивительно созвучным шелесту листьев и далёкому карканью ворон. Потом Сергей неожиданно сказал, не поднимая головы:— Ненавижу эту показуху. Убирать природу, которая сама по себе идеальна. Просто потому что какой-то чинуше надо отчитаться.— Зато потом пиццу в столовой дают, — неуверенно пошутил Дима, чувствуя, как краснеет.Сергей посмотрел на него, и в уголках его серых глаз собрались морщинки — первые, едва заметные лучики настоящей улыбки.— Пицца, конечно, весомый аргумент против экологического идиотизма.

После субботника они как-то не разошлись. Понесли вместе вязанки инвентаря, потом вышли на улицу. Было уже холодно, дул пронизывающий ветер с реки.— Чайку бы, — сказал Сергей, кутаясь в тонкую куртку.— У меня дома... сейчас никого не будет, — вдруг выпалил Дима и тут же покраснел ещё сильнее. Но отступать было поздно. — Если хочешь...

Сергей посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом кивнул одним коротким движением головы.— Давай.

Чай в Диминой комнате пили под аккомпанемент старого радиоприемника, ловившего какую-то зарубежную волну — то французскую речь, то джазовые переливы саксофона. Говорили ни о чем и обо всём сразу: о предстоящих экзаменах, о глупом новом сериале, о том, как надоела эта всеобщая лицемерная показуха в школе. Но между словами, в паузах, когда они просто смотрели друг на друга, возникало что-то напряжённое и сладкое, отчего у Димы холодели пальцы и начинало учащённо биться сердце.

Потом музыка сменилась на что-то медленное, томное, с хриплым женским вокалом. Сергей, не говоря ни слова, встал, подошёл к окну, за которым садилось багровое осеннее солнце, окрашивая комнату в тёплые, золотистые тона.— Красиво, — сказал он просто, почти для себя.Дима встал рядом. Они стояли так близко, что Дима чувствовал исходящее от Сергея тепло, запах свежего ветра и чего-то ещё, чистого и мужского.— Да, — прошептал он.

И тогда Сергей повернулся к нему. Медленно, давая время отступить, сделать вид, что ничего не происходит. Но Дима не отступил. Он замер, заворожённый. Их первый поцелуй был нежным, неуверенным, пахнущим чаем с лимоном и яблоком от Диминого бальзама для губ. Для Димы в этот момент мир сузился до точки соприкосновения губ, до шероховатости щеки Сергея, до тихого, но отчётливого стука двух сердец, пытающихся биться в унисон.

«После» наступило. Оно было сладким и мучительным одновременно. Сладким — потому что у Димы впервые в жизни появился человек, с которым можно было быть собой. Не «весёлым Димкой», не «хорошим мальчиком», а просто собой — тихим, немного тревожным, смешным в своей неловкости. Сергей принимал его таким. Он не считал его слишком мягким, смеялся над его наивными шутками и мог часами спокойно слушать его сбивчивые рассказы о страхах и мечтах. Они учились друг у друга: Дима — Сергеевой сдержанности, его ясному, аналитическому уму, умению держать удар. Сергей — Диминой открытости, его беззлобной иронии над миром и той тёплой, почти материнской заботе, которой Дима окружал тех, кого любил.

Мучительным — потому что мир за стенами Диминой комнаты был другим, жёстким и несправедливым. Они не могли взяться за руки, выходя из школы. Не могли обнять друг друга при друзьях, даже таких близких, как Антон. Их отношения жили в щелях реальности: в быстрых, многословных взглядах на уроках, в переписке в закрытых, зашифрованных чатах, в редких, выстраданных вечерах у кого-то дома, когда родители были в отъезде. Дима панически боялся огласки. Ему снились кошмары, где вся школа, столпившись, смотрит на них с отвращением и злорадством, где отец Сергея, подполковник с холодными, как сталь, глазами, кричит на сына, а его собственная мать плачет в подушку. Этот страх, липкий и всепроникающий, был его постоянным спутником.

Сергей относился к этому иначе. Он не был бунтарём, не рвался на баррикады с радужным флагом, но и не видел смысла в этой постоянной, изнурительной конспирации.— Мы же никому не делаем плохо, — как-то сказал он, когда Дима в панике дёрнул и отдернул руку, встретив в торговом центре одноклассника. — Мы просто идём вместе.— Ты не понимаешь! — зашипел Дима, оглядываясь. — Они не поймут! Они начнут тыкать пальцами, шептаться...— А нам нужно их понимание? — спросил Сергей спокойно, но в его обычно ясных глазах читалась глубокая, затаённая обида. — Мне — нет.

Их первый серьёзный конфликт разразился весной, на городском празднике в честь Дня Победы. Народу было тьма, играла патриотичная музыка, царила атмосфера всеобщего, немного показного и пьяного веселья. Сергей, поддавшись настроению или просто устав от вечного напряжения, вдруг, среди толпы, нашёл руку Димы и взял её в свою. Просто взял. Пальцы переплелись естественно, как будто так и должно было быть.

Дима остолбенел. Ледяная волна страха прокатилась от макушки до пят. Он вырвал руку, как от огня.— Ты что, с ума сошел?! — его голос сорвался на шёпот, полный паники.— Что? — Сергей смотрел на него с искренним, неподдельным недоумением. — Здесь же темно, народу полно, нас никто не узнает.— А если УЗНАЮТ?! — Дима схватил его за локоть, таща в сторону от главной аллеи, в тень деревьев. — Ты думал об этом? О моих родителях? Они же... они не такие, как твои! Мама будет рыдать! А твой отец... — он не договорил, но Сергей понял.

Лицо Сергея стало каменным, непроницаемым. Именно таким, каким он смотрел на чужих людей.— Я думал о нас, Дима. О том, что мы — пара. А не два шпиона на враждебной территории, которые боятся собственной тени. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала редкостная горечь. — Если ты так боишься... может, тогда и не надо вообще? Может, проще не быть никем, чем быть кем-то, но вечно прятаться?

Они простояли так несколько минут, разделённые сантиметрами, которые ощущались как пропасть в тысячу километров. Дима видел боль в Сергеевых глазах — ту самую, которую тот так тщательно прятал, — и ненавидел себя. Но страх был сильнее. Сильнее любви, сильнее разума, сильнее всего.

— Прости, — прошептал он, глядя в землю.Сергей ничего не ответил. Он просто развернулся и растворился в праздничной толпе, оставив Диму одного в море чужих, счастливых лиц.

Дима простоял на месте ещё долго, чувствуя, как веселье вокруг превращается в фарс, а музыка — в назойливый, издевательский гул. Он смотрел на пары — мальчиков и девочек, мужчин и женщин, которые смело обнимались, целовались, держались за руки, и ему было до слёз, до физической тошноты горько. Почему у них всё так просто? Почему его любовь, самое чистое и настоящее, что с ним случилось, должна быть чем-то постыдным, спрятанным, словно порок?

Он нашёл Сергея через час, сидящим на холодной каменной скамейке у пустующего фонтана, с недопитой бутылкой газировки в руках.— Я... я не могу, Сереж. Не сейчас. Мне правда страшно, — сев рядом, сказал Дима, не глядя на него.

Сергей долго молчал, глядя на поблёскивающую в темноте воду.— Я знаю, — наконец выдохнул он, и в его голосе была бездонная усталость. — Знаю, что тебе страшно. Просто иногда... иногда мне кажется, что твой страх сильнее, чем то, что ты ко мне чувствуешь. Сильнее нас.— Это неправда! — горячо, почти отчаянно воскликнул Дима. — Просто я... я не такой сильный, как ты. Я не умею не обращать внимания.Сергей повернулся к нему. Уличный фонарь выхватывал из темноты его лицо — строгое, умное, и сейчас такое беззащитное.— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он тихо. — Просто по-другому. Твоя сила — в том, чтобы любить, несмотря на страх. Моя... в том, чтобы делать вид, что страха нет. Ладно. — Он взял Димину руку, на этот раз крепко, решительно. — Давай пока не будем. Не будем торопить события. Просто будем осторожнее. Я... я могу подождать.

Они помирились. Но трещина, тонкая и глубокая, осталась. Дима знал, что рано или поздно выбор придётся делать: либо вечный, съедающий изнутри страх и жизнь в полутьме, либо риск потерять всё — покой, возможно, семью, — но выйти на свет. И он не знал, на что способен. Не знал, хватит ли у него духа променять тихое, спрятанное счастье на возможную катастрофу.

Эту ссору они скрывали от Антона, но тот, с его обострённым, почти болезненным восприятием чужой боли, чувствовал напряжение между друзьями. Однажды, после репетиции «БВ», когда Сергей ушёл раньше, ссылаясь на дела, Дима остался помогать Антону складывать реквизит.

— У вас что-то случилось? — осторожно спросил Антон, глядя, как Дима без особого энтузиазма сминает бумажную гирлянду.Дима вздохнул, плюхнулся на ящик.— Да так... обычное. Он хочет быть нормальной парой. Хочет... не прятаться. А я... я не могу. Боюсь.— А что такое «нормальная пара»? — задумчиво спросил Антон, уставившись куда-то в темноту за сценой. — Вот Арсений Сергеевич, например. Он одинокий. Это нормально?Дима пожал плечами.— Не знаю. Наверное, для него — да. Он же взрослый.— А если бы он был не одинок? Но так, чтобы это все осуждали? Чтобы это было против правил? Это было бы нормально для него?Дима пристально посмотрел на друга, уловив в его тоне что-то странное, слишком личное, надломленное.— Антон, ты о чем?— Да так, — Антон отмахнулся, но глаза его были мутными и далёкими. — Просто думаю вслух. Что оно того стоит, все это... прятаться? Может, лучше быть одному, как он, чем быть с кем-то и все время бояться, что у вас за спиной? Что каждое прикосновение — это преступление?

В его словах было столько горечи и собственной, непонятной Диме боли, что тот не нашёлся, что ответить. Он только встал и похлопал друга по плечу, чувствуя себя беспомощным. И подумал, что у Антона, похоже, появились свои, очень тёмные и тяжёлые тайны. Тайны, которые, возможно, были даже страшнее, чем их с Сергеем необходимость прятаться. И это заставляло его волноваться за Антона ещё больше. Потому что в глазах друга он видел не просто страх, а обречённость. Как будто тот уже смирился с тем, что его «нормальное» навсегда останется запертым в темноте, без единого шанса на свет.