2.Аллергены

Школьная столовая была полем битвы номер два. Война за независимость от Арсения Сергеевича Попова, начатая в кабинете литературы, требовала стратегии и ресурсов. Здесь, в этом душном зале с вечным запахом пригорелого масла и тушёной капусты, пахло не только едой, но и безнадёжностью. Антон Шастун считал это место идеальным отражением всей системы — безвкусным, утилитарным, подавляющим любое проявление индивидуальности.

Он сидел за своим привычным столиком у грязного окна, за которым копошились вечно голодные воробьи. Рядом — Дима Позов и Сергей Матвеенко. Их присутствие было одновременно утешением и постоянным, щемящим напоминанием. Дима, мягкий и заботливый, как мать-наседка, уже совершал свой ежедневный ритуал: он отодвинул от Антона тарелку с мутноватым, сомнительного вида пловом и пододвинул свою, где лежала котлета и горка картофельного пюре.

— На, ешь, — сказал он тихо, почти шепотом. — Знаю же, что тебе нельзя.

Аллергия на рис была не трагедией, а мелким, но досадным позором Антона. Она не вызывала героических приступов удушья, а давала что-то постыдное: красную, зудящую сыпь по всему телу и отеки, от которых лицо становилось лунообразным, а глаза — щелочками. Дима знал об этом с седьмого класса, когда Антон, съев в летнем лагере порцию плова, две недели ходил в кофте с длинными рукавами в тридцатиградусную жару, отмахиваясь от вопросов нелепыми отговорками про «солнечный ожог».

— Не лезь, — буркнул Антон, но вилку воткнул в пюре. Он украдкой, краем глаза наблюдал за Димой и Сергеем. Те сидели близко, их плечи соприкасались. Сергей, обычно сдержанный и немногословный, что-то тихо говорил на ухо Диме, и тот улыбался своей широкой, открытой улыбкой, от которой становилось светлее даже в этой унылой столовой. Их связь была такой простой, такой очевидной и такой недоступной для Антона. Они не прятались — здесь, в относительной безопасности своего маленького круга. Их колени соприкасались под столом легко, естественно, без оглядки на окружающих. Антон почувствовал острую, колющую тоску, которая подступала к горлу комом. У него не было такого. Не было никого, с кем можно было бы просто быть, не притворяясь, не отыгрывая роль, не прячась за стеной цинизма.

Именно в этот момент он почувствовал его. Не взгляд — он ещё не видел его. Это было изменение атмосферного давления, сдвиг воздуха, предчувствие. Антон замер, вилка застыла на полпути ко рту. И тогда он увидел: Арсений Сергеевич Попов двигался между столами с подносом в руках. Он шёл неспешно, с той же собранной, экономичной грацией, что и у доски. На подносе — та же серая котлета-подошва, но не с рисом, а с аккуратной горкой гречки. Педантично даже в выборе гарнира, подумал Антон с едкой усмешкой. Ничего лишнего, ничего случайного, ничего, что могло бы нарушить строгий внутренний распорядок.

Попов приблизился к их столику. И замедлил шаг. Его голубые глаза, холодные и ясные, как зимний день, скользнули по тарелке Антона, задержались на отодвинутой порции плова, затем поднялись на его лицо. Взгляд был оценивающим, сканирующим, лишённым тепла.

— Что, Шастун, наше скромное меню не дотягивает до ваших утонченных гастрономических стандартов? — спросил он. Голос был ровным, почти вежливым, но в нём звенела та самая сталь, что резала на уроках. — Или это очередной перформанс? Демонстрация интеллектуального и эстетического превосходства над общепитовской «безвкусицей»?

Фраза была произнесена негромко, но Дима и Сергей, будто по команде, замолчали. Насторожились. Дима бросил на Антона быстрый, тревожный взгляд. Антон почувствовал, как по его шее и щекам разливается предательский жар. Он ненавидел, когда внимание привлекалось к его слабостям, к этим мелким, унизительным особенностям, которые делали его уязвимым.

Он заставил себя поднять глаза и встретиться с ледяным взглядом. Неудача на уроке ещё горела в нём.— Мой организм, Арсений Сергеевич, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — в отличие от некоторых интеллектов, обладает избирательностью. Он отторгает безвкусное. И рис, в частности.

Уголок тонких, плотно сжатых губ Попова дрогнул. На миг на них появилось что-то вроде мгновенной, едкой усмешки — не улыбки, а скорее гримасы презрения, которую он тут же, с невероятным усилием воли, подавил.— Рад за ваш изысканный организм, — произнёс он тем же ровным тоном. — Продолжайте в том же духе. Возможно, когда-нибудь это перерастёт во вкус к чему-то более существенному, чем дешёвые эпатажи.

Он кивнул, больше самому себе, чем им, и пошёл дальше, к своему одинокому столику у окна, за которым уже начинали сгущаться свинцовые осенние тучи.

Антон проводил его взглядом, сжимая пластиковую вилку так, что пальцы побелели. Злость, горячая и знакомая, закипала в нём. Но что-то было не так. Что-то изменилось. В этой колкости, в этом уколе, не было прежней, почти животной ярости, того желания растоптать, которое Антон чувствовал в кабинете. Была... усталость. Раздражение, может быть. Как будто это был заученный ритуал, от которого уже нет ни кайфа, ни смысла, но который надо выполнять, потому что так положено.

Он украдкой наблюдал, как Арсений Сергеевич садится, разворачивает бумажную салфетку, раскладывает столовые приборы с той же методичной аккуратностью, с которой писал формулы на доске. Учитель ел медленно, тщательно пережёвывая, его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой. Но потом, совершенно неожиданно, его голубые глаза скользнули обратно, через весь зал, и на секунду задержались не на Антоне, а на Диме и Сергее. На том, как Дима, под столом, где никто не видел, осторожно положил свою ладонь поверх руки Сергея.

И в глазах Арсения Сергеевича мелькнуло что-то. Что-то неуловимое, быстрое, как тень от пролетающей за окном птицы. Это не было осуждением. Не было и завистью в привычном смысле. Это было... воспоминание. Давнее, стёртое, но от этого не менее болезненное. Что-то вроде тихой, глубокой грусти, смешанной с пониманием. Он смотрел на них, на эту простую, краденую нежность, и в его взгляде читалось не «как не стыдно», а скорее «как давно это было... или не было никогда».

Он резко, почти дернувшись, отвел глаза, снова уткнувшись в тарелку, и больше не поднимал головы в их сторону.

Антон замер, наблюдая за этим микроскопическим, но таким красноречивым спектаклем. Лёд в его груди, подпитываемый ненавистью, дал трещину. Враг, оказывается, не был монолитом. Он не был просто функцией «учитель», машиной для поставки двоек и язвительных замечаний. В нём были трещины. Слабые места. И эти слабые места, эти проблески чего-то человеческого, уязвимого и одинокого, пугали Антона куда больше, чем любая, даже самая безупречная, броня.

Дима тронул его за локоть, вырывая из оцепенения.— Антон, ты чего? Лицо белое. Он тебя что, совсем достал?— Да нет, — Антон отмахнулся, заставляя себя сделать глоток компота. Он был тёплым и безвкусным. — Просто... воздуха не хватает. Душно тут.— Пойдём на перемене на крыльцо, — предложил Сергей своим спокойным, разумным тоном. — Проветримся.

Антон кивнул. Но его мысли были далеко. Он снова и снова прокручивал в голове тот взгляд. Грусть в голубых глазах. И свою собственную, дикую, нелепую догадку: а что, если его аллергия на рис — не единственное, что они вдвоём, учитель и ученик, вынуждены скрывать ото всех? Что, если у Арсения Сергеевича Попова есть своя, куда более опасная аллергия? Аллергия на что-то такое, что нельзя просто отодвинуть, как тарелку с пловом. На что-то, что живёт внутри и от чего нет спасения.

Эта мысль была опасной. Она стирала чёткие границы между «мы» и «они», между врагом и... кем? Союзником? Нет, не могло быть и речи. Но она делала врага человеком. А с человеком, как выяснялось, воевать было и сложнее, и страшнее.