Глава 22

Наглядное пособие

Прежде чем прослушать следующее сообщение, я решаю сделать несколько приличных снимков. На следующий день я беру свой старинный фотоаппарат в школу. На меня смотрят с удивлением, когда я тащу его по коридору. Начинаю я с того, что устанавливаю его в женском туалете. Над раковиной два зарешеченных окна, сквозь которые пробивается бледный утренний свет. Заходят Рейчел, чтобы поправить макияж и начать школьный день при полном параде. Неожиданно Рейчел-два произносит: — Эй ты! До меня тут же доходит, что причина ее внимания — фотоаппарат. Первый мой снимок — это две Рейчел со спины. Рейчел-один восхищается своим отражением в зеркале, а Рейчел-два нагнулась, чтобы поправить колготки. На раковине лежат какие-то предметы, а окно слегка размыто. Отец говорил мне, что в съемке главное отражение. Интересно, в фотографии так же? Рейчел-один поворачивается ко мне с обиженным видом: — Ты мне так и не позвонила. — Прости, — говорю я. — Были дела. Они переглядываются, закатывают глаза, мне становится не по себе. Что бы я ни сказала и ни сделала, они не станут взрослыми и не поймут, что это не очередная серия «Сплетницы» или глава «Противостояния». Второй снимок я делаю на большой перемене на школьном дворе. Джаред — любитель травки из девятого класса — нарисовал мелом на тротуаре огромный город с потрясающим количеством деталей. Я фотографирую его так, чтобы в кадр попала и белая от мела рука Джареда с тремя десятками тонких кожаных браслетов на запястье. На английский я прихожу пораньше, чтобы показать камеру мисс Грей. Как я и ожидала, она очень оживляется при виде фотоаппарата. Я решаю, что если мне и надо сделать чей-то портрет, то это будет только она. Она встает прямо перед объективом. Ей нечего скрывать. Как будто все, чего ей сейчас хочется, — это спасти мир, а потом приготовить вам ужин. После того как я показываю фотоаппарат классу и каждый успевает посмотреть в видоискатель, мисс Грей предлагает сделать снимок. Я соглашаюсь, но у меня есть особое требование. — Все, что угодно, лишь бы не пришлось раздеваться, — отвечает мисс Грей. Раздаются смешки. — Будет здорово, если все положат ноги на парты. На минутку. Мисс Грей несколько секунд обдумывает озвученную просьбу, а потом кивает. Я чувствую себя как мой отец на съемках. Кого-то я прошу положить ногу на ногу, кого-то повернуть ноги так, чтобы они торчали под разным углом, а потом делаю снимок. Думаю, он вышел неплохо: подошвы ботинок, под разными углами застывшие на партах, и фоном всему огромная карта мира. До конца занятий я оставляю фотоаппарат в кабинете английского. Вернувшись, я укладываю его в ящик, и тут мисс Грей спрашивает: — Как дела дома? Я сажусь на край ее стола: — Нормально. Отец начал встречаться с кем-то. — Правда? — Мисс Грей быстро обдумывает услышанное. — Она учитель английского. — Не могу сказать, что у него плохой вкус. Тебе она не нравится? Я молча закрываю ящик. — Глупый вопрос. А как Тайл? — Ему же всего десять. Думаю, он еще не осознал всего до конца. — Хорошо, что рядом с ним такая сестра, как ты. Я знаю: мисс Грей говорит это не из вежливости, она действительно так думает. Она хорошо меня знает и уверена, что в глубине души я неплохой человек. Пусть ненадолго, но мне все же становится лучше. Тем не менее по дороге домой я возвращаюсь к реальности. Почему Оливер вел себя так холодно? Что имел в виду Коул, говоря, что мой отец «был совершенно убит»? Я прошу водителя высадить меня у маминой квартиры и отвезти фотоаппарат домой. Во-первых, я оставила там ее телефон, а во-вторых, пора прочитать, что еще написано в файле под названием «Луна». Мне кажется, в квартире что-то изменилось, как будто мебель передвинули. Я сажусь за компьютер и беру телефон. Осталось всего одно сообщение, но мне страшно. Я боюсь, что там ничего нет. Подождет. Я открываю файл и начинаю с того места, где закончила в прошлый раз. …фильмы — вот их он действительно любит. И тебя, Луна. Тебя он любит больше всего на свете и всегда любил. Когда я впервые рассказала ему о том, что происходит, он в первую очередь подумал о том, как это повлияет на тебя: не на него самого, не на Тайла — нет, на тебя. Он хотел, чтобы ты никогда об этом не узнала. Он боялся, что ты не сможешь жить дальше. Но я думаю, он хочет выглядеть идеалом в твоих глазах. Но тебе достаточно лет, чтобы понять, что у всех есть недостатки, верно? Мир, в котором я жила, мир так называемого гламура далеко не идеален, когда-нибудь ты прочитаешь об этом в моей книге. Откуда мне было знать, что я встречу любовь всей жизни слишком поздно? И как я могла просто отпустить ее? Я перечитываю последнюю строчку еще раз и думаю об Оливере. «Любовь всей моей жизни». Как она могла это написать? Я вспоминаю Коула в кафе. Он так не похож на папу, так легко понять, о чем он думает. Коул выглядел таким нервным, таким уязвимым, таким напуганным. Я не помню, чтобы отец чего-то боялся, или по крайней мере демонстрировал это. Мне хочется ненавидеть Коула, но я не могу. Что-то такое было в его взгляде — сострадание, раскаяние — что не позволяет мне возненавидеть его. В день нашей свадьбы твой дядя Ричард спросил меня, знаю ли я, что делаю. Я не ответила. Не уверена, что кто-то когда-то может о себе такое сказать. Мы чувствуем, мы принимаем решения, у нас в голове звучат голоса, указывающие нам, что делать, но на самом деле мы никогда не знаем, чем это все закончится… Но я никогда не перестану любить твоего отца… Что? Кажется, это написал совершенно незнакомый человек. Мама была всегда так уверена в себе, так собрана, так внимательна к мелочам. Одно из моих самых ранних воспоминаний — я собираю ракушки на пляже в Нантакете и выкладываю их в ряд на деревянном столе в доме, который мы снимали. Я пошла в ванную, а когда вернулась, одной из ракушек не было. Мама сказала, что раковина оказалась с трещиной, поэтому она ее выбросила. Может быть, это показалось ей символом? Чем-то вроде зеркала, отразившего глубину ее души, и мама не смогла вынести этого? Что, если она сама была треснувшей раковиной? …и тебя. Но я не знаю, смогу ли остановиться. Этот человек словно открыл ставни, и свет проник в такие уголки моей души, о существовании которых я и не подозревала. Такое чувство, что я парю… Самое страшное, что я в каком-то смысле понимаю, о чем она говорит. В метро, когда я положила голову на плечо Оливеру и его волосы щекотали мне лоб, казалось, что мы летим. Будто я вишу в воздухе надо всем: городом, временем, всеми острыми углами этого мира. Это ощущение быстро оставило меня, но я его никогда не забуду.