медовый эль и закаты

Армин смотрит на руку, проходящуюся по его же бедру сквозь джинсовую ткань. руку грубую, тяжелую. чужую руку.

— скажи мне, Армин, у тебя когда-нибудь кто-нибудь был..? — они неслабо так выпили, только блондин успел остановиться после второго коктейля, а Эрен хлестал до победного. голос у него был с хрипотцой, низкий, точно как бывает, когда кто-то возбуждён до предела и держится за рассудок последними силами. а у Арлерта взгляд пустой и равнодушный.

ему противен лучший друг, но сил двинуться нет. даже что-то сказать ему кажется невыполнимым заданием. ему вообще все осточертело в последние полгода, только Йегер это либо игнорирует, либо попросту не хочет видеть.

Армин смотрит на его руку, а видит другую. изящную кисть художника с небольшим шрамом у основания указательного пальца. если поднять рукав его худи — можно часами рассматривать татуировку, такую выразительную, такую родную, которую писатель сотни раз обводил пальцами, когда не мог уснуть.

он поклялся себе, что больше не будет вспоминать Жана.

так случилось, что о его смерти блондин узнал случайно. в обычный летний день, когда на улице стояла невыносимая жара, в день светлый и пустой, без намёка на трагедию. тогда свет, что лился из окон вдруг стал замораживать все вокруг. или все вокруг Армина. он об этом не думал.

не было записок, не было телефонных звонков с прощаниями, скорби на том конце провода или взрыва в прессе. это была обычная смерть в обычной квартире обычного города под названием Нью-Йорк. никакой загадки, никакого несчастного случая. просто Жан больше не захотел просыпаться. горстка таблеток - и вот уже разбитая горем мать оббивает пороги всех его друзей и знакомых, чтобы узнать, что могло послужить причиной. кошмар по имени жизнь оборвался, унося художника туда, где было что-то другое, без звука и движения.

никто даже не знал, что они были близко знакомы. никто и не знал, что каждый раз, когда Кирштейн покидал квартиру под номером двадцать семь, постель в ней была смята, занавески задернуты, а блондин смущенно рассматривал своё тело в зеркале, размышляя, что же Жан в нем такого нашёл.

он просто приходил и уходил, рисовал на его балконе ярко-алые закаты, а Армин любовался либо кутался в плед рядом и читал книгу за книгой.они говорили ни о чем и обо всем на свете, а ночами Жан учил писателя ощущать себя красивым. желанным. оставлял на коже следы от укусов и поцелуев, оставлял свои метки. и никогда не говорил, что любит.

Армин тоже не говорил. ещё бы он полюбил парня, который просто приходил и уходил, рисовал закаты и пил медовый эль.

и вот он умер. Жан больше не приходил и не уходил, а Армин несколько недель спал на одной половине кровати, будто бы боялся его задеть. но Жана не было рядом. его не было в кровати, в комнате и в этой квартире. его тело давно покоилось в земле, а Армин смотрел на кисти, что Кирштейн оставил на его балконе в последнюю встречу.

блондин об этом долго ещё думал: оставил ли Жан их случайно или же хотел остаться воспоминанием в этой квартире? остаться статичным, каким всегда и был. борода его была всегда пострижена, волосы уложены и идеально чисты, а футболки с дурацкими принтами были выглажены. ничего в нем не менялось, он был стабильностью в лице человека. будто ждал двадцати семи, чтобы убить себя.

Армин иногда искал момента, где Жан упустит что-нибудь из под-контроля. что придёт в движение. но он так и завис в своих рисунках, в своих чертовых футболках, будто отказываясь демонстрировать свою человечность. он как-то сказал:

— не плачь по мне, если я вдруг подохну, ладно?

Армин усмехнулся тогда, незлобно, наоборот совсем, ни разу не ожидая, что это была не шутка:

— не буду.

— я обижусь. — возмутился тогда художник, не воспринимая слова парня в серьез.

смерть это всего лишь смерть. погасшая лампа, разломавшаяся пополам толстая кисточка, которой он всегда рисовал.

Армин пришёл к нему на могилу, на кладбище. в таком месте жизнь всегда кажется мрачнее, чем есть на самом деле. но писатель разницы не заметил - с того момента, когда солнечный свет заморозил все вокруг него, кладбище не казалось мрачнее собственной квартиры. он оставил скромный букет и вспоминая, как обещал не плакать, ронял слезинку за слезинкой, отчаянно стуча кулаками по бетонной плите.

Жан больше не прийдет и не уйдёт, не нарисует закат и не укусит за плечо ненарочно сильно.

может быть Армин и хотел, чтобы Жан был на него обижен. вот только у мёртвых нет ни любви, ни ненависти. только живые кричат и бьют стекла.

Жан всегда приходил и уходил и Армин сделает тоже самое. обидится на него все равно не выйдет. да и любить тоже.

— у тебя когда-нибудь кто-нибудь был..? — вновь звучит голос Эрена, прорезаясь из болезненной реальности. взгляд цепляется за кисти на комоде.

был. у меня был Жан, который приходил и уходил, кусал меня за шею и пил медовый эль.

Армин встаёт и идёт на балкон.начинается закат.

[ 28.11.22 ]