Пролог

Шатер цирка «Карнавала Сантири» стоял на краю промзоны, где асфальт круизного Портленда сменялся влажным гравием, пахло солёным ветром с залива Каско. Его полотнища, огненно-алые с голубыми полосами, развевались под низким атлантическим небом. Он казался гигантским, размером с целое судно, которое приплыло вместе с остальными лайнерами, стоявшими на рейде и вновь готовившимися к очередному путешествию по Атлантическому океану, недалеко от северо-восточного побережья штата Мэн.

В воздухе витал аромат морской соли в перемешку со сладковатым дымком от жаровен с карамелью, аппаратов сладкой ваты и попкорна.

Роберт Грей, он же Пеннивайз - танцующий клоун, молча вышел через чёрный ход гримёрки в прохладные объятия вечера. Дверь для персонала захлопнулась за ним, оставив внутри весь шум толпы и музыку оркестра.Пока он шёл вдоль причала, справа и слева темнели очертания самоходных баркасов, их мачты тихо поскрипывали на ветру под убаюкивающий шум моря. Вода тяжело вздымалась, отражая в себе свет блеклых ламп уличных софитов.

Боб подошёл к низкой перегородке и взглянул вниз, на колышущиеся отражения уличных фонарей на соседнем берегу порта. Вечернюю тишину причала нарушил мягкий стук туфель по мокрому дереву. И Роберт тут же обернулся. Хелен Браун, подруга детства, а ныне великолепная жонглёрша и клоунесса, партнёрша по репризам, стояла, кутаясь в шаль, небрежно накинутую поверх костюма.

- Я думал, ты с Викторией занята подготовкой реквизита, - улыбнулся тот, достав из-под ленты кремневое огниво. - А ты тут как ястреб, выслеживаешь сбежавшего Пеннивайза.

- Ничего подобного. Я просто вышла подышать свежим воздухом, - Хелен подошла к перилам, встав рядом. - Тяжёлый выдаётся вечер. Зал сегодня как никогда оживлённый. Помнишь, как в Медфорде, когда мы только начинали? Я тогда ещё очень боялась выступать на большую публику.

Роберт лишь коротко кивнул, когда огонёк огнива осветил его лицо: уставшее, с заострившимися чертами и некой тенью в глазах цвета затуманенного неба, которую не мог скрыть даже плотный слой грима.И Грей затянулся сигарой, прикрыв веки. Первая затяжка была горькой и глубокой, почти обжигающей язык. Табак в темноте вспыхнул трепещущей оранжевой точкой, что медленно тлела под солёным морским ветром. Струйки дыма растворялись в воздухе, перед этим создавая хаотичные узоры, что очень хорошо были видны под фонарями, на фоне темнеющего неба.

- Медфорд..., - его голос значительно потеплел, приобретая интонацию наползающей настольгии. - Люди там действительно были шумные. И крайне невежливые. Но это и не удивительно. Городок был маленький, такие развлечения как цирк, для них та ещё диковинка. Но тогда я ещё думал, что если нарисую себе красную улыбку, то эти люди станут добрее.

- И стали?

- Не все, - он коротко взглянул на неё, и в его взгляде мелькнула та особая искра, какая бывает только между теми, кто ел из одной посуды в детстве. - Но мы пережили этот период. Ты перестала бояться большой толпы, а я... я всё ещё прячу сигары от своей маленькой надзирательницы.

Они помолчали. На подплывающем к причалу судне ударили в рынду, и звук вибрацией поплыл над водой, смешиваясь с криками перепуганных чаек.Хелен мягко коснулась рукава старого друга.

- Уверена, ты выступишь великолепно, Робби. Как всегда. Вот увидишь, завтра о нас будут говорить в газетах.

Он накрыл её ладонью своей, лишь на мгновение, по-дружески сжав.

- Спасибо, Хелен. Мне это нужно было услышать.

Но теплота их жеста растворилась в воздухе так же быстро, как и возникла. Со стороны чёрного хода, где тускло горела масляная лампа, послышался шорох юбок. Виктория Грей - невысокая женщина в белом костюме с чёрным пышным воротником и рукавами, - вышла на причал. Её светлые кучеряшки на парике забавно трепались из стороны в сторону, а маленькое чёрное сердечко под глазом на белоснежном гриме лишь добавляли комичности и нежности её персонажу. Перивинкл. Так её звали на сцене.

- Роберт, - голос Виктории звучал слегка устало, но в нём чувствовалась забота. - Ингрид проснулась. Я привела её к нам, в гримёрку.

Она метнулась к мужу и, не обращая внимания на присутствие Хелен, положила руки ему на плечи, привстала на цыпочки и поцеловала в уголок губ, где ещё держалась алая краска.

- Пойдём. Совсем скоро наш выход.

Роберт покорно кивнул, бросив последний, чуть виноватый взгляд на Хелен.И супруги направились вдоль причала по влажному настилу, прямиком к чёрному ходу шатра. Их шаги звучали в унисон: уверенный стук её туфель и более тяжёлая, усталая поступь его ботинок. Они скрылись за дверью, и звуки голосов растворились в шумном брении волн.

Хелен осталась одна. Она ещё некоторое время смотрела на пустой проём, где только что мелькнул яркий рыжий парик Роберта Грея. Ветер трепал край её шали, словно подталкивая обратно в шатёр, к остальным артистам. Проведя пальцами по влажным перилам, она оставила на них чёткий след из мелких капель, что спустя мгновение, благодаря мимолётному дуновению холодного ветра, слились воедино.Наконец, глубоко вздохнув, Браун отлепилась от ограждения. Она медленно пересекла площадку, толкнула дверь чёрного хода, и её тут же поглотило нутро цирка. Там, между массивным занавесом, откуда слышался гул переполненного зала «Карнавала Сантири» и умиротворённой гримеркой, пахло деревом, лаком и свежим гримом.

Она остановилась перед дверью, из-за которой доносились приглушённые голоса Греев и нежное воркование недавно проснувшейся Ингрид. До выхода их прославленного трио - клоуна, жонглера и воздушного акробата - оставалось меньше пяти минут. Хелен поправила пышный воротник своего костюма, сняв перед этим шаль, пригладила растрепавшуюся челку на парике, и её лицо вновь обрело то сосредоточенное выражение, которое публика привыкла видать под светом рампы.

***

Занавес взметнулся вверх под аккомпанемент бравурной мелодии оркестра, и свет сотен масляных ламп залил арену «Карнавала Сантири». Трое в пестрых костюмах застыли в причудливых позах, встречая публику: Пенелопа - Хелен Браун, в мешковатом красно-жёлтом костюме в горошек, держала над головой крошечный зонтик; Перивинкл - Виктория Грей, расправляла подол своего, словно платьице, белоснежного костюма и порхала по арене, кланяясь всем присутствующим; Пеннивайз - Роберт Грей, чьё лицо под слоем белил и нарисованной улыбкой казалось маской веселья, сидел на гигантской коробке, держа в руке сдутый красный шарик.

И на арене тут же воцарил абсурдный хаос: Пенелопа, с неподражаемым упрямством, отчаянно сражалась с крошечным дамским зонтиком, который, словно назло, то скручивался в тугую трубку, то выскакивал из рук в потолок, но категорически отказывался раскрыться. Пеннивайз с трагическим видом пытался надуть злополучный красный шарик, который с противным писком улетал из рук при каждой попытке завязать узелок, пока наконец не лопнул с оглушительным хлопком, заставив обоих замереть; и только Перивинкл невозмутимо стояла в стороне, задумчиво крутя над головой этот же невидимый зонтик и делала вид, что её не касается эта эпопея с шариком, чем создавала идеальный контраст этой комедийной пантомимы.

Когда смех достиг своего пика, Хелен плавно отделилась от партнёров. Её руки, ещё пару минут назад беспомощно треплющие злосчастный зонтик, обрели внезапную ловкость. В воздух взлетели металлические кольца - сначала два, затем три, затем четыре. Они кружились над её головой, описывая сверкающие дуги, и публика замерла, забыв о комедийной мимодраме. Глаза Хелен были устремлены вверх, к куполу, где кружились цветные кольца, но краем глаза она следила за Викторией. Та, пользуясь тем, что всё внимание обратилось к жонглеру, направилась к деревянной лестнице в задней части арены. В полумраке верхних конструкций поблескивал тугой трос, натянутый между двумя металлическими стойками. Виктория ступила на него с грацией настоящей воздушной акробатки, и в тот же миг снизу донёсся звук шкивов - Роберт занял своё место у системы верёвок, которые должны были страховать жену. Рядом с ним, чуть правее, за главной верёвкой, отвечающей за натяжение, встал один из работников персонала - молчаливый мужчина в сером неглаженном фраке.

Хелен продолжала жонглировать, но взгляд её то и дело скользил вверх, на Перивинкл, что уже начала своё выступление на канате с плавных шажков. Затем шаг сменился лёгким бегом, и белёсая фигурка заметалась над головами зрителей, вызывая восхищённые вздохи.

- Пируэт!, - выкрикнул кто-то из первых рядов, и Виктория, словно услышав, закружилась на месте, один раз, второй, третий. Трос слегка прогнулся под ней, но она удержалась, взметнув руки вверх в победном жесте. Овация была мгновенной и громкой.

Но номер продолжался. Следующим шёл прыжок - фирменный трюк Перивинкл, один из тех, ради которого зрители возвращались в цирк снова и снова. Виктория отошла к краю каната и присела, давая остальным знак, что она приготовилась.Внизу Хелен поймала все кольца разом, прижав их к груди, и замерла - её часть выступления закончилась и теперь она могла смотреть за напарницей, не отвлекаясь.

Роберт натянул верёвки, проверил всю систему. Главная, уходящая к человеку в фраке, дрогнула, приняв нагрузку. Он кивнул жене - коротко, почти незаметно. Виктория оттолкнулась.

В прыжке она была прекрасна - тело вытянулось, будто струна, а руки с пышными манжетами распахнулись и теперь напоминали крылья. Белоснежная ткань костюма вспыхнула под светом ламп и на мгновение показалось, что над ареной парит не женщина, а звезда.

Трос должен был принять её, погасить инерцию и вернуть в центр - так было сотни раз на репетициях. Но в тот миг, когда её ступни коснулись троса, главная верёвка выскользнула из рук работника. Он дёрнулся, попытался перехватить, но было поздно - трос провис, и опора, на которую Виктория рассчитывала всем телом, превратилась в канат, качающийся, как маятник.Звук, раздавшийся через секунду, был похож на удар птичьего крыла о скалу - это тело Перивинкл встретилось с деревянным настилом арены. Трос под куполом всё ещё раскачивался, а она лежала в неестественной позе, вывернутая, сломанная, из-под головы медленно расползалась тёмно-алая лужица.

Зал замер. Кто-то на галёрке начал машинально хлопать, не осознавая того, что тем самым аплодирует смерти. Его поддержали ещё несколько человек, но звук хлопков быстро прекратился, сменившись сначала изумлённым гулом, а затем - пронзительным криком женщины из партера.

- Боже правый! Она... она не встаёт!

Тогда и остальные увидели кровь. Кто-то закрыл лицо руками, кто-то вскочил с места, опрокидывая сидения. Мужчины заслоняли детей и уводили их к проходам; женщины прижимали ладони к ртам, чтобы не закричать снова, но не всем удавалось сдержать крик, полный дикого ужаса от увиденного. Толпа хлынула к выходам, смешиваясь с теми, кто всё ещё сидел в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от скрюченного тела в белоснежном костюме.

Роберт спрыгнул с коробок, даже не заметив, как подвернул ногу. Он оттолкнул замешкавшегося коллегу, упал на колени рядом с Викторией и схватил её за плечи. Белила на его лице слегка потрескались от напряжения, обнажив покрасневшую кожу. Сейчас он напоминал разбитую куклу, а разбит он был угрозой потерять свою супругу.

- Викки! Викки, смотри на меня!, - в крике его голос приобрел хрипотцу, изменился до неузнаваемости. Он тряс жену, словно надеялся, что это всего лишь очередная пантомима, что она сейчас откроет глаза и рассмеётся.

Но её глаза и без того были раскрыты, они смотрели в купол, где всё ещё покачивался злосчастный трос. Побледневшие зрачки уже не двигались, и были устремлены в одну точку.

- Нет... нет, пожалуйста, - он прижался ухом к её груди, надеясь услышать хоть какой-нибудь намёк на сердцебиение. Его пальцы судорожно шарили по её шее со всех сторон, ища пульс, которого уже не было. Ничего не было. - Дыши! Дыши, прошу тебя!

В проходе, между рядами кресел, появилась Ингрид. Маленькая девочка в нарядном платьице, которое мать застегнула ей перед выходом на сцену, сжимала в руках тряпичную куколку. Она не плакала. Она смотрела широко раскрытыми глазами, как папа пытается делать матери искусственное дыхание, пока кровь из-под её головы достигает колен и пачкает алым штаны, как люди вокруг кричат и бегут прочь, роняя попкорн, и теперь он хрустит под ногами. Ингрид не понимала, почему мама не встаёт и почему папа так тяжело дышит. Ей было страшно, но не от того, что произошло на арене, - от того, как также испуганно кричали взрослые.

Хелен оказалась рядом с девочкой мгновенно. Она схватила Ингрид за плечи и развернула к себе, закрывая от вида арены. Одной рукой она зажимала уши ребёнка, другой гладила по голове, и губы её шептали что-то успокаивающее, но взгляд был устремлён туда, где Роберт всё ещё сжимал бездыханное тело Виктории.В этом взгляде не было ужаса, как у остальных. Не было слёз. Там, глубоко за маской сочувствия, тлело нечто иное - удовлетворение, долгожданное и запретное, которое она прятала, как Роберт прятал сигары от дочери. Её губы дрогнули, уголки поползли вверх, но она тут же прикусила их, изображая скорбь.

***

Цирк «Карнавала Сантири» закрыли на следующий же день. Директор, бледный и растерянный от случившегося, отдавал распоряжения, которые никто не слушал. А точнее, не могли, так как их головы были забиты мыслями о погибшей. Артисты разъезжались кто куда, унося с собой слухи и страх. Викторию Грей похоронили на маленьком кладбище в пригороде Портленда, и дождь, ливший без перерыва три дня, смысл глину с её могилы раньше, чем там успела прорасти трава.

Всё это время Роберт не выходил из дому. Он сидел в кресле у окна, глядел на затянутое тучами небо и не замечал, как Ингрид подходит к нему, не чувствовал то, как она трогает его за руку и зовёт. Он не ел, не спал, не говорил. Лицо его, лишённое сценического грима, казалось безэмоциональной восковой маской, а пальцы без остановки гладили чёрные манжеты костюма Виктории.

На четвёртую ночь, когда скрип половиц в доме затих окончательно, когда за окном наконец опустилась ночь, он позволил себе встать. Роберт двигался с крайней осторожностью: босые ступни бесшумно ступали на половицы. Свечу он не зажёг. Свет был ему не нужен для того, что он задумал, более того - он боялся света, боялся увидеть отражение своих намерений в стекле или зеркале.

В проёме спальни дочери он замер. Ингрид спала, раскинув темно-русые локоны по подушке, кулачки её были зажаты у подбородка. Дочери было всего четыре, и она ещё не до конца понимала, что значит потерять человека навсегда.Роберт сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. В горле стоял ком, который он не мог проглотить уже три дня. «Прости меня, тыковка», - еле слышно прошептал он, чувствуя, как предательски дрожит нижняя губа. Грей позволил себе эту секунду слабости, а затем, словно боясь передумать, шагнул прочь.

Чулан находился в конце длинного, тёмного коридора. Роберт толкнул нужную дверь и она со знакомым, натужным скрипом открылась, впуская его в мир старых, потрёпанных временем декораций. Лунный свет пробивался сквозь запыленное окно-иллюминатор, рассекая темноту на неровные полосы.

Он знал, где лежит верёвка. На нижней полке, под грудами атласных платьев и накидок, в которых Виктория когда-то выходила на манеж. Верёвка была старая, пеньковая, с повылезавшими от времени волокнами. Она лежала, свёрнутая в тугую спираль, напоминая спящую змею. Роберт взял её в руки и пальцы механически завязали узел - тот самый, страховочный, что он часто держал во время акробатических выступлений жены, следя за её полетами под куполом цирка. Тогда его сердце замирало от восторга. Сейчас - только от пустоты в нём.

Петля вышла ровной. Он набросил её на кованый крюк, вбитый в потолочную балку. Роберт потянул верёвку вниз, проверяя надёжность конструкции - дерево не скрипнуло. Всё было готово.

Он уже попытался протянуть голову в петлю, как в тишине раздался звук, от которого его руки дрогнули. Дверь чулана, что Грей, возможно, забыл закрыть от нежданных гостей, протяжно, с надрывом заскрипела и в проёме, подсвеченная тусклым серебром луны, оказалась Хелен. Она была без парика, без грима, в домашнем фланелевом платьице, с накинутым на плечи старым палантином. В её облике не осталось ничего от той клоунессы Пенелопы, что обожала смешить публику на ярмарках. Сейчас это была просто женщина, чьи глаза быстро оценили ситуацию: крюк, петля, верёвка и мужчина, готовый сделать шаг в пустоту, навсегда покинуть этот мир.

- Не надо, Робби, - выговорила она. Голос её был тихим, но внятным, и в нём отчётливо слышалась дрожь - не от холода, а от той картины, что открылась перед ней.

Она сделала шаг, потом второй, не сводя глаз с Роберта. Хелен двигалась плавно, как умеют только артисты, но в этой плавности не было и капли актёрства - была лишь осторожность человека, приближающего к чему-то опасному и одновременно требующему необходимого вмешательства.Подойдя практически вплотную, она осторожно взяла его руки в свои. Ладони у Грея были ледяными, пальцы судорожно сжимали грубую пеньку. Хелен принялась разжимать их один за одним, нежно прикасаясь к побелевшим фалангам, пока верёвка не выскользнула на пол, упав тяжёлой, бесформенной бечёвкой к их ногам.

- Не делай этого, - вновь прошептала Браун, подняв глаза на его осунувшееся, потерявшее былую искорку лицо. - Прошу тебя. Ты нужен Ингрид. Она потеряла мать, ей нельзя потерять и отца.

- Я не могу..., - голос Роберта сорвался, превратившись в сиплый шёпот. - Я не могу без неё. Уже какое утро я просыпаюсь и забываю о том, что произошло. А потом вспоминаю. И это чувство... вгоняет мне нож в сердце всё сильнее с каждым разом. Я больше не хочу так просыпаться.

- Нет, ты можешь, - твёрдо ответила Хелен, хотя внутри у неё всё сжималось от боли за него и от странного, запретного чувства, которое она тут же заталкивала в самые недра души. В конце концов, просто обняла его. Сделала это неловко, потому что он был значительно выше, но в этом действии было столько трогательной нежности, сколько никогда не было в её паяснических объятиях на арене. - Но не здесь. Нельзя оставаться в этом городе, в этом доме, где всё напоминает о ней. Оно тебя доведёт, Роберт.

Хелен говорила быстро, боясь, что если остановиться, то он снова потянется за верёвкой, и поэтому не отпускала рук друга.

- Уедем, - продолжила та, немного отстранившись, но всё не прекращая соприкосновений. - Просто... в дорогу. Как в старые, добрые времена. Мы сделаем ту повозку нашим домом, будем ездить по городам штата, по ярмаркам, куда глаза глядят! Я буду выступать, а ты... ты просто будешь рядом с Ингрид. Когда сможешь - выйдешь на арену, мы придумаем новый номер. А если нет, то не надо. Главное - двигаться дальше.

В глазах Роберта Грея, сильно остекленевших за эти три дня, вдруг мелькнула искра. Не радость, не облегчение - нет. Это было желание бороться с самим собой. Желание жить. Слабое, почти незаметное, но оно было.

- Она бы хотела, чтобы ты жил.

Роберт смотрел на подругу долгую минуту, затем перевёл взгляд на верёвку, валяющуюся у их ног, и в его глазах пронеслось нечто похожее на отвращение - словно он только сейчас осознал, на что собирался решиться, пока дочь мирно посапывала в своей спальне.

Он кивнул. Один раз. Медленно, явно преодолевая чудовищное сопротивление.

После этого Хелен наконец позволила себе выдохнуть. На губах заиграла улыбка - мягкая, успокаивающая, и она в последний раз сжала пальцы Боба, прежде чем развернуться и выйти из чулана первой. В коридоре, едва дверь успела закрыться, Браун остановилась, чувствуя, как ноги становятся ватными. Сердце колотилось где-то в горле, перехватывало дыхание. Она не думала о Виктории. Не думала о том, как та, возможно, смотрит сейчас с небес и видит, как Хелен вытаскивает её мужа из глубоких страданий. В эти секунды она думала лишь о повозке, о дороге, о долгих вечерах у костра, когда Ингрид уже уснёт, а Роберт перестанет смотреть в пустоту - и наконец посмотрит на неё.

Она думала о том, что время лечит всё. А она умеет ждать.