Untitled part

Чувство будто снова в груди нету сердца: Навсегда закрыта в мое счастье дверца. Я покину мир живых: мне нет здесь места. Ты живой жених, Я мертвая невеста... 

 Green Apelsin

Удивительный парадокс: пропитанный ледяным сквозняком пол греет Баки сильнее, чем толстое пуховое одеяло. Он сидит здесь ночами, забившись в угол между кроватью и книжным стеллажом, и бездонно-безразборно всасывает содержимое алкогольных бутылок. Первая, вторая... С открытием четвертой свет уличных фонарей пускается в лихой пляс вместе с тараканами в его больной голове. Не подумайте, тараканы счастливы: им в кои-то веки не одиноко, хотя и по-прежнему холодно.

В такие минуты Баки особенно остро чувствовал, как одиночество — его единственный спутник и друг — переступает порог квартиры и садится рядом с ним, на ледяной пол. По странному стечению обстоятельств, одиночество приходит в одном и том же обличии. 

— Зимнему Солдату холодно зимой? — вырванный из закоулков памяти голос. Старые фразы, снова звучащие в опустошенной новой реальности. 

Барнс расплывается в той улыбке, которая появляется обычно на лице очень уставшего человека, наконец принявшего неизбежное. 

— Может, от того, что по нему никто больше не льет по нему горячих вдовьих слез? 

— Может, от того, что слезы закончились? 

Призраки приходят к нему каждый день. Они встречают его, когда Баки открывает глаза. Заглушают своими криками звенящую тишину старенькой бруклинской квартирки. Сторожат его сон, когда искалеченный организм наконец сдается под натиском усталости и алкогольного угара.

Он помнит их лица. Помнит имена каждого, кто приходит к нему в загробной тишине и шепчет один и тот же вопрос: «За что?»

Она приходит чаще них всех. Его вечный призрак, вытащенный из недр памяти Зимнего Солдата — то единственное, что Джеймс Барнс не хотел терять.

— Ты снова все решила, да, Нат? — Баки салютует бутылкой в пустоту и всасывает в себя еще добрую четверть литра. Больное недостертое сознание салютует ему в ответ, отражаясь огненно-рыжими бликами за окном.

— Солдаты должны служить, Джеймс. Ты сам так учил.

— Сол-да-ты долж-ны слу-жить, — чеканит Барнс, заливаясь изрядной дозой виски.

Он помнит, как говорил это ей в последний раз. Помнит, как его уводили из дома, где они были счастливы и в который он больше никогда не вернулся. Два солдата чужой войны, замерзших посреди Сибири. Идеальные машины для убийств со сбоем в системе.

Баки помнил ее колыбельные, что могли успокоить даже самое свирепое создание, которое видела земля. И смелость, которая дала надежду тем, у кого ее отняли.

— Ты все отлично рассчитала, Нат. Просто на пять с плюсом, — Наташа не дала ему возможности говорить при жизни, но кто ж сейчас его остановит? — Одного не учла. Столетних недолеченных солдат обычно отправляют в утиль. За кого теперь мне сражаться, если тебя нет? Почему ты решила, что моя жизнь важнее твоей?

Наташа ответит ему неизменной улыбкой, прислонит бестелесную ладонь к небритой колючей щеке. Баки никогда не узнает, о чем она думала, когда летела со скалы на Вормире.

Ему никто не расскажет, как Наташа жила эти пять лет, отчаянно пытаясь найти надежду, рассыпавшуюся в прах.И только холодный зимний ветер донесет до него ее слова:

— Потому что я сражалась за тебя.