Глава 8: Персик в ледяном тумане

Холод впивался в кожу тысячами невидимых иголок, и Минхо понял это только тогда, когда выбежал на улицу. Он не взял куртку, не взял телефон — только этот дикий, неудержимый импульс, вытолкнувший его из тёплой, правдой-растревоженной квартиры вслед за Джисоном. Фиолетовые волосы мгновенно обледенели от влажного вечернего воздуха, широкие джинсы не спасали от пронизывающего ветра.

Он бежал, не зная куда. Его ноги, казалось, помнили маршрут лучше разума. Они несли его к ближайшему парку — тому самому, где они иногда сидели с Джисоном на задней скамейке, подальше от дороги, когда Минхо болтал без умолку, а Джисон слушал, улыбаясь и рисуя что-то в своём планшете. Это было их место. Их тихий угол в шумном мире Минхо.

Он влетел в парк, спотыкаясь о замёрзшие кочки. Фонари стояли редко, отбрасывая жёлтые, недружелюбные круги света на тротуар. В глубине, в полной темноте между двумя фонарями, он увидел её. Ту самую скамейку. И на ней — сгорбленную фигуру в чёрно-белом бомбере.

Джисон сидел, съёжившись в комок, обхватив себя руками так крепко, будто пытался удержать от распада. Его плечи подрагивали. Даже на расстоянии Минхо видел, как на холодном воздухе вырываются из его рта короткие, прерывистые клубы пара — не ровное дыхание, а всхлипы. Беззвучные, но оттого ещё более душераздирающие.

Минхо замедлил шаг. Адреналин, гнавший его сюда, вдруг улетучился, оставив после себя ледяную пустоту и жуткую, всепоглощающую неуверенность. Что он скажет? Что он сделает? Текст на разбитом экране телефона горел у него в голове, как клеймо: «я люблю его так что мне больно дышать». Эти слова, такие простые и такие монументальные, перевернули всё с ног на голову. Джисон, его Джисон, его тихий, улыбчивый бельчонок с красными прядками… любил его. Не как друга. А по-настоящему. И это причиняло ему такую боль, что он плакал сейчас на ледяной скамейке, дрожа от холода и отчаяния.

Минхо подошёл ближе. Снег хрустел под его кедами. Джисон, должно быть, услышал, потому что его спина напряглась ещё сильнее, но он не обернулся. Он просто вжался глубже в себя, будто пытаясь исчезнуть.

— Джисон, — тихо позвал Минхо. Его голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Тот не ответил. Не двинулся. Только его плечи задрожали сильнее. Минхо увидел, как по его щеке, бледной в свете дальнего фонаря, скатывается блестящая дорожка. Слеза. Или уже лёд? Он не мог больше этого выносить. Он снял с себя свою огромную полосатую кофту — ту самую, в которой всегда ходил, от неё пахло арбузными чипсами, его дешёвым одеколоном и теплом его тела. Он накинул её на дрожащие плечи Джисона, стараясь сделать это как можно осторожнее.

Джисон вздрогнул от прикосновения ткани, но не оттолкнул её. Он просто сидел, закутанный теперь в два слоя — свой тонкий бомбер и огромную, пахнущую Минхо кофту. Минхо в одной футболке тут же прочувствовал весь холод ноябрьской ночи, но это было неважно. Он сел на скамейку рядом, не касаясь Джисона, оставив между ними сантиметров тридцать ледяного пространства.

— Я… я не знал, — выдохнул Минхо, глядя перед собой в темноту парка. — Честное слово, не знал.

Джисон ничего не ответил. Он вытащил из кармана бомбера свой планшет — тот, с треснувшим экраном. Его пальцы, красные от холода, дрожали, но он открыл приложение для заметок и начал печатать. Минхо ждал, затаив дыхание. Потом Джисон медленно повернул к нему экран.

«А теперь знаешь. И ты здесь. Зачем? Чтобы посмеяться? Чтобы сказать, что я отвратителен? Чтобы уйти?»

Минхо прочитал это, и его сердце упало куда-то в ледяную бездну. Он схватил планшет, почти вырвал его из рук Джисона (тот испуганно дёрнулся) и начал печатать сам. Он был медленнее, делал ошибки, но он печатал с яростью отчаяния.

«Я не уйду. Я никогда над тобой не смеялся. Ты не отвратителен. Ты Джисон. Мой друг. Мой самый тихий и самый лучший слушатель. Человек, который рисует мне смешных белок, когда мне грустно. Человек, который всегда знает, какую музыку включить. Я не знал, что заставлял тебя страдать. Я такой идиот, Джисон. Самый большой идиот на свете. Я так громко орал о своих пустяках, что не услышал, как ты молча кричишь».

Он показал ему экран. Джисон прочитал. Его дыхание перехватило. Он снова уткнулся лицом в колени, но на этот раз не чтобы спрятаться, а, кажется, чтобы переварить эти слова. Потом он снова взял планшет.

«Ты не идиот. Ты Минхо. Ты яркий, громкий, настоящий. Ты как вспышка света. А я… я тень. И я счастлив быть твоей тенью. Просто… просто было больно знать, что я никогда не стану тем, на кого падает этот свет. По-настоящему».

Минхо почувствовал, как по его собственным щекам, уже окоченевшим от холода, катятся горячие, предательские слёзы. Он стёр их тыльной стороной ладони с таким ожесточением, будто хотел стереть и свою собственную глупость.— Ты не тень, — сказал он вслух, голос его дрожал. — Ты… ты моя тишина. Та самая, которой я так боялся. Но теперь понимаю… это не та тишина, от которой бежишь. Это та, в которой можно отдышаться. В которой можно услышать себя. Я… я никогда не замечал этого, потому что был слишком занят собственным шумом.

Он посмотрел на Джисона, который наконец поднял на него глаза. Они были красными от слёз, огромными, полными страха и надежды.— Я не знаю, что значит «любить» так, как ты написал, — честно признался Минхо. — Я никогда никого так не любил. Я даже себя-то толком не знаю под всей этой мишурой. Но я знаю одно: мысль о том, что ты сейчас здесь замёрзнешь, или убежишь навсегда, или будешь продолжать плакать из-за меня… она сводит меня с ума. Я не хочу, чтобы тебе было больно. И тем более я не хочу быть причиной этой боли.

Он протянул руку, медленно, давая Джисону время отстраниться. Но тот не отстранился. Минхо коснулся его щеки, смахнул слезу большим пальцем. Кожа была ледяной.— Ты замёрз. Нам нужно идти домой. В тепло.Джисон покачал головой и написал: «Не могу. Не могу сейчас туда. Не могу смотреть тебе в глаза».— Тогда поедем ко мне, — сказал Минхо решительно. — У меня пустая квартира. Родители в командировке. Мы можем… просто погреться. И помолчать. Если захочешь.

Джисон колебался. Потом кивнул, едва заметно. Минхо помог ему встать — Джисон дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Кофта Минхо висела на нём, как на вешалке, делая его ещё более хрупким. Минхо снял с себя даже футболку (под ней оказалась ещё одна, но тоже тонкая) и натянул её поверх кофты на Джисона, вызывающе игнорируя его испуганные жесты протеста.— Молчи, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не растерянность, а твёрдость. — Я из тех, кто много говорит. Но сейчас я говорю: мы идём ко мне. Ты молчишь. И точка.

Они шли обратно, к выходу из парка, к дороге, где Минхо поймал такси. Всю дорогу Джисон сидел, прижавшись к дверце, закутанный в два слоя одежды Минхо, и смотрел в окно на мелькающие огни. Он не плакал. Он просто был очень тихим и очень далёким. Минхо молчал. Впервые в жизни ему не хотелось говорить. Он хотел слушать тишину, которая была между ними. И понимал, что эта тишина теперь была наполнена смыслом. Не пустотой, а невысказанными словами, страхом, болью и… чем-то ещё. Чем-то, что только предстояло разобрать.

Его квартира была такой, какой он её описывал — просторной, современной и абсолютно безличной. Пахло не арбузами или персиками, а чистящими средствами и пылью. Минхо включил свет, термостат, затопил камин (электрический, но он давал иллюзию тепла). Он усадил Джисона на огромный диван, накрыл его пледом, который нашёл в шкафу, потом исчез на кухне.

Вернулся он с двумя кружками горячего шоколада. Не из пакетика, а настоящего, который он сгоряча сварганил из плитки, молока и щепотки соли, как когда-то делала его бабушка. Он поставил кружку перед Джисоном и сел рядом, но не близко.

Джисон медленно высвободил руки из-под пледа, обхватил горячую керамику. Пар поднимался, оседая на его ресницах. Он поднес кружку к лицу, вдыхая запах шоколада, и закрыл глаза. Казалось, часть ледяного панциря внутри него начала таять.

Он достал свой планшет, поставил кружку, начал печатать. Показал Минхо:«Прости. За истерику. За побег. Я не хотел тебя пугать или обременять».— Не извиняйся, — резко сказал Минхо. — Ни за что не извиняйся. Ты имел право на всё это. Больше, чем кто-либо. Я… я должен извиниться. За то, что был слеп. За то, что принимал тебя как должное.

Джисон покачал головой. Написал снова:«Ты ничего не должен. Ты был просто собой. Это я влюбился в этот «просто себя». И не смог с этим справиться».Минхо отпил глоток шоколада, который обжёг ему язык, но он почти не почувствовал боли.— А что… что с этим делать? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала неуверенность. — С этой любовью?Джисон взглянул на него, и в его глазах мелькнула грустная улыбка. Он написал:«Ничего. Она есть. Я ношу её с собой. Как шрам. Или как татуировку. Просто теперь ты о ней знаешь. И мне не нужно притворяться, что её нет. Может, со временем станет легче дышать».— А если… — Минхо замялся, боясь произнести следующее. — А если я скажу, что не хочу, чтобы ты просто носил её как шрам? Что я… не знаю, Джисон. Я не понимаю, что я чувствую. Всё перевернулось. Но я знаю, что твоя улыбка — самая настоящая награда после моих глупых историй. Что твои рисунки — самое ценное, что у меня есть в телефоне. Что когда тебя нет рядом, в комнате становится… громко. Пусто. Неправильно.

Он говорил, глядя в свою кружку, не решаясь посмотреть на Джисона.— Я не знаю, любовь ли это. Но это точно не «просто дружба». И это точно не то, от чего я хочу, чтобы ты убежал. Я хочу… я хочу, чтобы ты остался. Чтобы мы разобрались в этом вместе. Чтобы ты научил меня понимать твою тишину. А я… я, наверное, научусь иногда помалкивать.

Джисон смотрел на него, и по его лицу снова потекли слёзы, но на этот раз, кажется, другого свойства — не от отчаяния, а от облегчения. От того, что его не оттолкнули. Что его странную, тихую любовь не назвали уродливой. Он написал, его пальцы дрожали меньше:«Ты не должен меняться ради меня. Я люблю тебя именно таким — громким, нелепым, ярким. Это мой выбор. И моя боль — тоже мой выбор».— Нет, — твёрдо сказал Минхо. — Не «твоя боль». Наша. Если я её причина. И мы будем её лечить. Не знаю как. Но будем. Вместе.

Он наконец посмотрел на Джисона прямо.— Останешься? Сегодня. Просто… побудем рядом. Без слов, если захочешь.Джисон кивнул. Он отпил шоколада, поставил кружку и, к удивлению Минхо, медленно, осторожно придвинулся к нему по дивану. Потом аккуратно прислонился к его плечу, устроив голову так, чтобы не мешать. Он всё ещё был закутан в плед и в одежду Минхо, и от него пахло теперь смесью персика, арбуза, шоколада и… домашним теплом.

Минхо замер, боясь пошевелиться. Потом осторожно обнял его за плечи, притянул чуть ближе. Джисон не сопротивлялся. Он просто вздохнул — глубоко, с облегчением — и закрыл глаза.

Они сидели так долго, слушая тиканье часов и потрескивание искусственного камина. Мир за окном продолжал существовать, но здесь, на этом диване, время, казалось, остановилось. Здесь было пространство для боли, для страха, для неопределённости. И для зарождающейся, хрупкой надежды.

— Джисон, — тихо сказал Минхо, когда тот, казалось, начал дремать.Тот приоткрыл глаза, вопросительно глядя на него.— Спасибо. Что сказал. Что написал. Это было самое смелое, что я когда-либо видел.

Джисон улыбнулся — по-настоящему, впервые за этот вечер. Потом достал планшет, написал одну фразу и показал её Минхо, прежде чем снова прижаться к его плечу:

«Иногда тишина говорит громче крика. Спасибо, что услышал».

Минхо прижал губы к его макушке, к мягким черно-красным волосам, пахнущим персиком и слезами. Он не знал, что будет завтра. Не знал, во что превратятся их чувства, как они будут существовать в этом новом, тревожном знании. Но он знал одно: его тишина, его Джисон, больше не будет плакать один в темноте. Потому что теперь у него было плечо, на которое можно опереться. И громкий, неуклюжий парень с фиолетовыми волосами, который готов был учиться молчать, лишь бы слышать музыку его тихого сердца.

А в квартире Чонина и Сынмина в это время тоже не спали. Сынмин сидел, укутанный в плед, у окна, глядя в ночь. Чонин подошёл сзади, обнял его.— Волнуешься? — спросил он.— Да, — признался Сынмин. — Но… я верю в них. Они сильнее, чем кажутся. Оба.— Ты дал им толчок.— Я дал им правду. А что делать с правдой — решать уже им.

Чонин прижался щекой к его голове.— У нас получилось. Справились.— Потому что мы тоже были сильнее, чем казались, — тихо сказал Сынмин. — И у нас было время. И у них оно теперь есть.

Они стояли у окна, за которым медленно падал первый снег, укутывая город чистым, белым покрывалом. Где-то там, в другом конце города, два мальчика — один громкий, один тихий — начинали свой долгий, сложный, но такой важный разговор. Разговор, который мог вестись и без слов. Но который, благодаря одному смелому признанию, наконец-то начался.