Глава 6: Арбуз, персик и терпкий запах ревности

Ознакомление с новыми персонажами:

*Хан Джисон -парень. , рост 169.17 лет.запах -персик (обожает запах арбуза).похож на белочку,есть мягкие щёчки,пухлые(волосы черные с красными прядками)одет в широкие черные джинсы,обтягивающую чёрную футболку,и большой черно-белый бомбер(эмо бойчик)(неразговорчивый! "Немой")*

*Ли Минхо -парень.рост 174.18 лет.запах- арбуз (волосы фиолетовые)одет в большую полосатую кофту,и широкие синие джинсы*

Продолжаем._______________________________

Их поступление в один и тот же колледж на одну специальность (медиа-коммуникации, предложение Чонина, которое Сынмин принял без раздумий) казалось логичным продолжением их вселенной. Это была не школа, не "Академия". Здесь пахло не строгостью, воском и подавленной агрессией, а кофе из автоматов, старой бумагой из библиотеки, свободой и безразличием. Никто не знал их прошлого. Никто не смотрел на Сынмина как на "слабое звено" или "приживалу". Здесь он был просто высоким, тихим парнем с красивыми, чуть грустными глазами, который всегда ходил вместе с таким же красивым, но более собранным и невозмутимым парнем, пахнущим свежей выпечкой.

Первые месяцы были райскими. У них появился свой ритм. Утренний кофе в их квартире, дорога вместе, пары, на которых они сидели рядом. Сынмин по-прежнему уставал. Иногда, особенно на скучных лекциях по теории коммуникаций, его веки тяжелели, голова клонилась. Но теперь он не упирался лбом в холодную парту. Он аккуратно поворачивался, клал голову на колени Чонину, который сидел рядом, и засыпал под монотонный голос преподавателя. Чонин в такие моменты замирал, стараясь не шевелить ногой, одной рукой продолжая конспектировать, а другой — невольно касаясь волос Сынмина, как бы проверяя, не снятся ли ему кошмары. Это стало их новой нормой: спящий Сынмин на коленях у Чонина, как большой кот, нашедший самое безопасное место на свете.

А потом появились Они. Хан Джисон и Ли Минхо.

Они врезались в их упорядоченный дуэт, как два ярких, шумных метеорита. Сначала на факультетском мероприятии. Чонин отошел на минутку за напитком для Сынмина, а когда вернулся, увидел, что его место занято. Рядом с Сынмином, откровенно уставшим и слегка растерянным, сидел парень с фиолетовыми волосами в огромной полосатой кофте и широко улыбался, что-то оживленно рассказывая. А напротив, на стуле, поджав под себя ноги, сидел другой, поменьше, с черно-красными волосами и огромными глазами, похожий на настороженную белку. Он не говорил, лишь быстро печатал что-то на телефоне и показывал экран то фиолетноволосому, то Сынмину.

От них пахло. Конкретно и навязчиво. От фиолетоволосого — спелым, сладким арбузом, таким сочным, что казалось, вот-вот брызнет сок. От белочки — нежным, пудровым персиком, смешанным с чем-то горьковатым, возможно, лаком для волос. Эти запахи перебивали привычный Чонину коктейль из апельсинов и булочек, и это вызвало у него мгновенную, глупую неприязнь.

— Вот, — сказал он, ставя перед Сынмином стакан с ягодным морсом. Его голос прозвучал чуть резче, чем он планировал.Сынмин вздрогнул и посмотрел на него, будто возвращаясь из далека.— А, Чонин. Это… это Ли Минхо, — он кивнул на улыбчивого парня. — А это Хан Джисон. Они с нашего потока.— Приветик! — бодро сказал Минхо. — Твой друг тут нас от скуки спасал. Мы с Джисоном тут одни, как персики в компоте.Джисон лишь улыбнулся застенчиво и показал Чонину экран телефона: «Привет. Я Джисон. Не разговариваю. Не пугайтесь :)»

Чонин кивнул, стараясь быть вежливым. «Персики в компоте». Глупо.— Чонин, — отрекомендовался он сдержанно.

С того вечера они, кажется, прилипли. Минхо оказался невероятно общительным и настойчивым. Джисон — молчаливым, но невероятно чутким наблюдателем. Они были странной, но гармоничной парой: Минхо говорил за двоих, жестикулировал, смеялся, а Джисон ловил его мысль, дополнял её на телефоне, подкалывал немыми, но точными мемами. И почему-то их магнитом потянуло именно к Сынмину.

Может, они учуяли в нём родственную душу — человека, который тоже существовал немного наособицу, за стеклом собственной усталости. Может, Сынмин, освободившийся от груза школьных предрассудков, стал проявлять ту самую, тихую доброту, которая когда-то привлекла Чонина. Но факт оставался фактом: у Сынмина появились друзья. Настоящие, не купленные, не выпрошенные. Свои.

Сначала это были просто разговоры в перерывах. Потом совместные походы в столовую, где Минхо с упоением рассказывал о последнем аниме, а Джисон показывал Сынмину смешные рисунки на планшете. Потом — «а давайте соберемся у кого-нибудь, поучимся вместе». И поскольку у Чонина и Сынмина была самая большая и чистая квартира, собирались чаще всего у них.

Чонин ненавидел эти сборища. Ненавидел, как запах арбуза и персика въедался в его диванные подушки. Ненавидел, как Минхо бесцеремонно распахивал холодильник в поисках «чего-нибудь вкусненького». Но больше всего он ненавидел, как преображался Сынмин в их присутствии.

Он не становился душой компании — нет. Но он улыбался. Настоящей, не вымученной улыбкой. Он мог тихо что-то сказать Джисону, и тот заливисто, беззвучно смеялся, тряся своими красными прядками. Он слушал бесконечные истории Минхо, и в его глазах не было привычной усталости, а было живое любопытство. Он даже как-то раз, к ужасу Чонина, попробовал рисовать на планшете Джисона под его немым, но выразительным руководством.

И что самое обидное — его ждали. Не терпели из вежливости, не смотредли как на обузу, которую приходится таскать за собой Чонину. Минхо, распахивая дверь их квартиры, кричал: «Сынмин-ги, смотри, что я принес!», имея в виду именно его. Джисон, увидев, что Сынмин задумался или выглядит уставшим, молча подсовывал ему свой наушник с тихой, успокаивающей музыкой. Они встроили его в свою орбиту естественно и бережно, как будто он всегда там и был.

А Чонин… Чонин чувствовал себя мебелью. Полезной, но фоновой. Он пек для всех свои знаменитые булочки (Минхо сожрал полпротивня за один присест с восторженными воплями), заваривал чай, поддерживал разговор. Но его внутренний радар, всегда настроенный на Сынмина, начал давать сбой. Он ловил себя на том, что не понимает, о чём они смеются втроем над каким-то мемом. Что Сынмин делится с Джисоном какой-то мыслью, напечатанной в телефоне, а не говорит её вслух, как обычно. Что он… отдаляется.

Ревность закопошилась в груди Чонина тихой, ядовитой змейкой. Она была не громкой и скандальной, а холодной и обидной. Он ловил себя на мыслях: «Я столько лет был его всем. Я вытащил его из той ямы. Я построил этот дом, этот запах. А они пришли и просто… забрали его улыбки. Забрали его внимание». Он злился на Минхо за его бесцеремонность, на Джисона — за его тихую, понимающую натуру, которая, казалось, находила путь к Сынмину даже без слов. Но больше всего он злился на Сынмина. За то, что тот позволял. За то, что был счастлив с кем-то ещё.

Он стал холоднее. На сборищах он отсиживался в стороне, делая вид, что учится, а сам следил за ними краем глаза. Перестал печь булочки специально. Отвечал на вопросы Минхо односложно. Сынмин это замечал. Он бросал на Чонина тревожные, вопросительные взгляды, но Чонин отводил глаза. Он не мог объяснить эту обиду. Она казалась такой детской, такой нелепой. «Ты проводишь с ними больше времени, чем со мной». Звучало как каприз пятилетки.

Однажды, после особенно шумного вечера, когда Минхо и Джисон наконец ушли, оставив после себя крошки, пустые чашки и стойкий шлейф арбузно-персиковой ауры, Чонин начал убирать со злым, молчаливым упорством.

— Давай я помогу, — тихо сказал Сынмин, взяв губку для мытья стола.— Не надо, — отрезал Чонин. — Иди отдыхай. Ты, наверное, устал от такого активного общения.В его голосе прозвучала та самая, ледяная колкость, от которой Сынмин вздрогнул.

— Чонин… что не так?— Всё так. Всё прекрасно. У тебя теперь есть друзья, с которыми весело. Я рад за тебя.Это была откровенная ложь, и они оба это знали. Сынмин положил губку.— Ты… ты злишься?— Я не злюсь! — Чонин резко поставил чашку в раковину, и та со звоном треснула. Он замер, смотря на осколки фарфора, как на символ всего, что разваливалось. — Просто… я не понимаю. Я тут. Всегда был тут. А ты… ты с ними живешь. Смеешься. Рисуешь. Со мной ты так… так не смеешься уже.

Последняя фраза вырвалась сдавленно, по-детски обиженно. Чонин ненавидел себя в этот момент, но не мог остановиться.Сынмин смотрел на него широко раскрытыми глазами.— Я… Я с тобой смеюсь. Просто… по-другому.— По-другому? Ты с ними живее! Ты будто просыпаешься, когда они здесь! А со мной ты просто… усталый. Тихий. Тот, кого нужно укладывать спать на коленях! — Чонин выпалил это и сразу пожалел. Он видел, как Сынмин побледнел, как его глаза наполнились болью и непониманием.

— То есть… то, что я с тобой, — это признак того, что я… болен? А с ними — что я здоров? Так, что ли? — голос Сынмина дрогнул.— Нет! Я не это имел в виду! — Чонин схватился за голову. Он всё портил. Портить единственное, что имело значение. — Просто… мне обидно. Что я сделал для тебя всё. А они просто пришли и получили тебя… весёлого.— Они не «получили» меня, Чонин! — в голосе Сынмина впервые зазвучала настоящая злость, тихая и оттого более страшная. — Они мои друзья! Так же, как ты! И я не вещь, которую можно «сделать» или «получить»!

Он тяжело дышал, синяки под глазами (вечные спутники его усталости) казались темнее в резком свете кухонной лампы.— И знаешь что? Да, с ними мне… легче. Потому что они не смотрят на меня как на хрустальную вазу, которая вот-вот разобьётся! Они не ждут, что я буду таким, каким был в детстве! Они принимают меня вот таким — спящим на парах, молчаливым, иногда грустным. И им за это ничего не нужно! Они не защищали меня всю жизнь, они не чувствуют за меня ответственности! Они просто… мне нравятся. И я им нравлюсь. Вот и всё!

Чонин стоял, будто оглушённый. Каждое слово било точно в цель. «Хрустальная ваза». «Чувствуют ответственность». Это была правда. Горькая, неприкрытая правда. Его любовь, его забота стали клеткой. Золотой, тёплой, но клеткой. А Минхо и Джисон дали Сынмину просто… воздух. Пространство быть собой, без груза истории, долга и вечной благодарности.

Сынмин увидел, как дрогнуло лицо Чонина, как в его глазах, таких обычно уверенных, мелькнула паника и боль. И его собственная злость улетучилась, оставив после себя лишь усталость и щемящую жалость.— Чонин… — он сделал шаг вперёд. — Я не хотел…— Нет, — перебил Чонин, и голос его был пустым. — Ты прав. Ты абсолютно прав. Извини. Я… я пойду приберусь.

Он развернулся и вышел из кухни, оставив Сынмина среди осколков чашки и обломков невысказанного.

Той ночью они не ложились вместе. Чонин заперся в своей комнате. Сынмин просидел полчаса в гостиной, глядя на то место на диване, где обычно спал Джисон, свернувшись калачиком, а потом ушёл в свою спальню. Впервые за долгое время они заснули порознь, и воздух в квартире, лишённый их общего дыхания, стал холодным и чужим.

Утром Чонин вышел на кухню первым. Он уже приготовил кофе, подогрел круассаны. Всё как всегда. Но его лицо было замкнутым, а под глазами — тени не хуже, чем у Сынмина.Сынмин вышел, сел за стол. Тишина висела между ними тяжёлой, некомфортной завесой.

— Я… я должен тебе кое-что объяснить, — тихо начал Сынмин, не поднимая глаз от своей чашки.Чонин молча ждал, сердце сжавшись в ледяной комок.— Я проводил с Джисоном так много времени не потому, что он… интереснее. Или веселее.Чонин лишь поднял бровь.— Он… он влюблен в Минхо. Безнадежно. И мучается. А он не может говорить, понимаешь? Он всё держит в себе. И он… он увидел во мне кого-то, кто тоже часто молчит. Кто понимает, каково это — носить всё внутри. И он начал писать мне. Делиться. Спрашивать совета.

Чонин замер. Это он никак не ожидал.— Совета?— Да. Как быть рядом с тем, кого любишь, когда ты… другой. Когда ты не такой громкий, не такой уверенный. Когда боишься, что твоя тишина будет принята за равнодушие. — Сынмин наконец посмотрел на Чонина, и в его глазах стояла та самая, знакомая Чонину боль — боль того, кто чувствует себя не на своём месте. — Я… я давал ему советы, которые хотел бы получить сам когда-то. Говорил, что настоящая близость — это когда можно молчать вместе. Что не нужно пытаться стать другим ради человека. Что если человек тебя любит… то полюбит и твою тишину, и твои странности. И твою усталость.

Он сделал паузу, с трудом сглатывая комок в горле.— И понимаешь, что самое смешное? Говоря это ему… я говорил это себе. Напоминал себе. Что я имею право быть таким. Рядом с тобой. Что мне не нужно притворяться бодрым или весёлым, чтобы ты… чтобы ты остался. Потому что если ты остаёшься только потому, что я «весёлый» или «сильный», как тогда… то это не то. Это не наш запах.

Слёзы, которых Чонин не видел у него уже много лет, навернулись на ресницы Сынмина, но не упали.— Я не хотел, чтобы тебе было обидно. Ты для меня… ты — это основа. Дом. Запах булочек, к которому я возвращаюсь всегда. Они… они как окна в этом доме. Через них дует свежий воздух, в них видно другие цвета — арбузный, персиковый. Но дом — это ты. Всегда ты. И я никогда, слышишь, никогда не смогу и не захочу жить в доме с другими окнами, если в нём не будет твоего запаха.

Чонин сидел, не в силах пошевелиться. Его ревность, его обида — такие огромные и важные минуту назад — вдруг показались ему мелкими, эгоистичными. Он был так занят тем, что отмерял, сколько Сынмин даёт другим, что забыл посмотреть, что Сынмин берёт у него. И что даёт ему взамен. Не смех, не активность. А что-то гораздо более важное — доверие. Свою хрупкость. Свою истинную суть. Ту, которую он до сих пор боялся показывать даже Чонину полностью, пока не появились Джисон и Минхо со своей простой, безусловной принятием.

— Я… я идиот, — хрипло выдохнул Чонин. — Самый большой идиот на свете.— Да, — согласился Сынмин, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Но ты мой идиот. И пахнешь булочками. И я ни на кого тебя не променяю. Даже на целую плантацию арбузов и персиков.

Чонин встал, обошёл стол и, не говоря ни слова, привлёк Сынмина к себе, обнял так крепко, как будто хотел вдавить в себя навсегда. Он прижался лицом к его груди, вдыхая знакомый, горьковато-апельсиновый запах, смешанный теперь со слезами и болью.— Прости, — прошептал он. — Прости меня. Я испугался. Испугался, что стал для тебя обязанностью. А они — свободой.— Ты моя самая большая свобода, Чонин, — сказал Сынмин, обнимая его в ответ и целуя в макушку. — Потому что с тобой я могу быть любым. Даже самым скучным и уставшим. И это не свобода от тебя. Это свобода быть собой — с тобой.

В тот вечер они вновь собрались вчетвером. Чонин испёк двойную порцию булочек и впервые присоединился к их беседе не как гостеприимный хозяин, а как участник. Он увидел, как Джисон смотрит на Минхо, когда тот что-то рассказывает, — взглядом, полным такого обожания и боли, что сердце сжалось. И он понял Сынмина. Понял, почему тот так втянулся. Это было отражение. Другой формы, другой истории, но отражение их собственной, сложной, всепоглощающей связи.

Когда гости ушли, оставив после себя смесь запахов (булочки, арбуз, персик и теперь ещё — взаимопонимание), Чонин подошёл к Сынмину, который мыл чашки.— Спасибо, — сказал он просто.— За что?— За то, что нашёл в себе силы не только принять мою ревность, но и объяснить её мне. И за то, что помогаешь Джисону. Он… он хороший парень.— Да, — улыбнулся Сынмин. — И Минхо тоже. Просто он… как яркая вспышка. За ней трудно разглядеть, что у него внутри тоже может быть что-то хрупкое.

Чонин кивнул. Он обнял Сынмина сзади, прижавшись подбородком к его плечу.— Знаешь, наш запах… он стал сложнее. Но он всё ещё наш.— Конечно, — Сынмин повернул голову, чтобы их щёки соприкоснулись. — Он теперь с нотками персика и арбуза. Как летний пикник. В нашем вечном доме с запахом булочек.

И они стояли так у раковины, в свете кухонной лампы, двое среди осколков, которые наконец-то были склеены обратно, но уже в новую, более прочную и сложную форму. Их мир расширился. В нём стало теснее от новых людей, новых запахов, новых чувств. Но фундамент, тот самый, пахнущий детством, апельсинами, булочками и безоговорочной преданностью, остался незыблемым. И это было главное. Всё остальное — даже ревность, даже боль, даже чужие несчастные влюблённости — было просто декорациями к их вечной, тихой саге о щенке и фенеке, которые нашли друг друга и больше никогда не хотели терять.