Дождь

— А вот это уже — другой разговор-р, — нарочито рыкнул мужчина, коротко кивнув, удовлетворенный ответом. — Молодец, Лиз, а теперь меня послушай. — Он тряхнул ладонью, будто рассыпая сигаретный пепел. — Мы с тобой так поступим: ты мне свой номерок-то оставь, я позвоню, когда надо, когда людям помощь понадобится, да? Ты заштопаешь, все по красоте сделаешь, как умеешь, — наперсточник протянулся вперед, заглядывая в лицо, — сделаешь же, ага?

— Я дома только вечером бываю, — девушка всмотрелась в ответ, — днем звонить нельзя, мама не на работе может быть.

— Ну, мама — это святое...

— Вечером она меня не пускает никуда. Но я буду стараться. — Лиза не могла ничего обещать, да и не хотела, но будучи загнанной в угол весьма чистосердечно согласилась, поджав босые ноги под табурет. — Только мне нечем.

— Этот вопрос я решу. Было нечем, а станет чем, ты главное не теряйся, Лиз, на тебя одну теперь вся надежда, — прозвучало ехидно и мрачно, — не в службу, а в дружбу, да?

— Да.

Девушка вытянула из рюкзака альбом с пеналом, затем вытащив карандаш и, оторвав небольшой клочок бумаги, написала на нем несколько цифр — номер.

Выходит, и не она окрутила, а ее. Так просто, с расчетом, с расстановкой, к «правильному» ответу подвели, вновь закуривая, и как только легких хватает человеку? Хотелось одного, вышло другое, скользкое и цепкое, впилось крючками в душу, потащило на дно, как рыболовная сеть. Не выпутаться теперь никак.

— Умница. А ходить ко мне тебе не стоит, тем более за просто так, — продолжил говорить мужчина, вынув сигарету изо рта и дыхнув, — люди разные сюда заглядывают, злые, ты же меня понимаешь?

— Понимаю. — Согласилась Лиза коротким кивком.

— А как людям отказать? Тем более уважаемым. — Объяснял он спокойно, постепенно понижая тон, потом вдруг замолчал, просто наблюдая, будто ожидая ответа, которого не последовало. Пауза затянулась.

Дождь все еще моросил.

— Ты позвони в следующий раз, — предложил, — заранее.

А будет он? Следующий раз? Здравый смысл сейчас разве что в ухо не орал, что бежать отсюда надо, из этого прокуренного притона, рвать когти без оглядки, хоть в землю закапываться, но вырываться, пока шанс дают, ведь потом уже ничего не...

— Номер оставите? — Лиза хотела было оттяпать еще один клочок альбомного листа, но мужчина только протянул руку, коротко кивнув, предлагая вещь ему отдать.

— Оставлю. Только не на огрызке, не по-людски это как-то, правда ведь? Такую вещь портить, рвать. Сама рисуешь? — наперсточник пролистал несколько страниц без особого интереса, будто что-то выискивая, а когда нашел — только хмыкнул, взявшись за карандаш. — Художница, значит. Еще лучше. А говоришь: «Не пасу». — Чиркнул грубо поверх несколько цифр, не подписываясь. — Так пасешь или нет?

— Нет. Не пасу.

— А зарисовала зачем? Ментам сдать захотела? — он блеснул глазами, но тут же сменил гнев на «милость»:

— Ты учти, Лиз, мы здесь в игрушки не играем, у нас все по-серьезному. А то так и сандальнуть можно. Случайно.

— Что сделать? — непонимающе нахмурилась девушка, сцепив руки, они дрожали от волнения.

— Много что. Так пора тебе уже, получается? Дождь, конечно, идет, но свежего воздуха-то глотнуть хочется? — мужчина сунул ей в руки альбом, выбросив очередной окурок, многозначительно спросив затем:

— Или остаться желаешь?

Знал же, что идти некуда, потому и надавил сразу, чтобы посмотреть, как на свежей ране первые капли крови выступят.

— Я пойду. — Лиза шустро поднялась, взявшись за рюкзак, складывая в него свои нехитрые вещи, а хозяин квартиры направился на выход, чуть поведя плечами, разминая их. Мышцы затекли, устал сидеть.

Противно звякнул дверной звонок, и внутри у девушки все оборвалось, скатившись вниз, в самые пятки.

— В комнату иди и не высовывайся, — он даже не обернулся, только подхватил босоножки за ремешки, куда-то в свою спальню бросив, намекнув непрозрачно, где спрятаться от «гостей» можно, — сама поймешь, когда уходить. — Протянулся к замку, не давая времени подумать, и девушке пришлось послушаться без промедления, проскочив за его спиной, юркнув за платяной шкаф, как раз немного места было у изголовья кровати слева от входа, не забыв обувь тоже подобрать.

А если все так и подстроено?

Ну сама же пришла.

И не побоялась же к неизвестному домой прибежать? В такую погоду, под ночь, как полная дура.

Послышались короткие хлопки-приветствия, спокойная речь, которую Лиза даже толком не различила через ворох мыслей и подкатившие к горлу слезы, обнимая рюкзак одной рукой, босоножки — другой, будто это могло как-то помочь, защитить ее от неприятного, злого, но ожидаемого будущего.

— И чего стоим, а? У меня уже все приготовлено, — голос мужчины наконец проник в разум девушки через стенку. — Завтра Демида встречать поедем.

— Машину-то тебе помыли, я посмотрел, чистая. Мне б тоже...

— А это, братец, уже не по понятиям будет, — шум медленно перетек в сторону кухни, но Лиза побоялась высунуться, только губу нижнюю прикусив до крови, — но я напрягусь, решу вопрос, так и быть. Ты ж со мной и в огонь, и в воду, так? Значит, негоже и мне к товарищу спиной поворачиваться в «трудное время».

А на замок-то входную он не закрыл, так увлек разговором собеседника, что тот прокараулил заветный щелчок, доверчиво следом уйдя.

Вот он — шанс? Или рано еще?

Что-то стукнуло несколько раз, потом зазвенело.

— Лечился, я посмотрю? Основательно подошел... а на мне все как на собаке зажило, даже и не старался, — это уже точно незнакомый сказал, когда Лиза на цыпочках двинулась в сторону дверного проема, — музыку-то включим, как положено? Чего в тишине сидеть.

— Включим, наливай давай, — рассмеялся хозяин квартиры резко, чем-то щелкнув, кажется, радио. Заиграл дешевый шансон.

А коридор-то весь из кухни видно, не пройти незамеченной, не проскочить. Значит, не время еще? А ждать-то чего? Как понять, что пора? Лишь бы не выронить босоножки, не зашуршать, как мышь в потемках, внимание не привлечь.

— Кощей, ты чет сам не свой сегодня, — состорожничал гость, и сердце Лизы пропустило удар.

— Да будешь тут своим, когда такая хрень на районе творится! — внезапный крик встряхнул ее, вытянул по струнке. — Но это ничего, так? Я тебе, ты — мне, и проблему мы эту решим. Как положено. По-братски. — И снова мужчина заговорил спокойно, тихо, вкрадчиво. — Правильно я говорю?

— Правильно.

— То-то же. Ну давай по одной, — брякнуло, пахнуло спиртом и дымком, вновь умолкло на несколько секунд.

Кощей, значит. Как костяное чудовище из сказки. Улыбчивое, злое и цепкое. Где же твоя иголка, Кощей? В каком яйце спрятана, в какой утке? И почему ты все равно, хоть и пугаешь, в то же время и травишь, будто ртуть в жилы заливая, въедаешься в память не монстром — образом, жуткой, извращенной идеей?

И почему еще не тронул?

— Завтра Демида встретим, обмоем это дело и поедем к пацанам — знакомить будем, старших учить уважать, они ж забыли совсем, как это — людей уважать, ходят важные, пальцы веерами, — мужчина, судя по звуку, сплюнул прямо на пол, — блять.

Разлили ещё. Снова выпили, и Лиза вжалась в стену, закрыв глаза.

Рано. Не время. В коридоре она как на ладони будет, себе проблем создаст, хозяина квартиры подведёт, может и приговор подпишет себе сразу же. Наверняка он из какого-то своего умысла, доброго или злого, ее показывать товарищу пока не стал, правда едва ли для безопасности девушки, какое ему дело до того, что с ней будет?

А может, специально уберёг? Чтобы должна осталась?

А чем долг возмещать потребует? Штопаньем ран и ссадин? А кому, собственно, их придется штопать? Едва ли простому наперсточнику, ведь так?

— Я поссать отойду, — буркнул голос с кухни, скрипнул хлипкий табурет, спугнув Лизу, снова юркнувшую ближе к шкафу, вдохнувшую поглубже.

В ванную хотя бы дверь была, не то что в другие комнаты, ей скрипнули — и наступило затишье, вскоре прервавшееся журчанием на фоне заунывно воющего шансона.

Пора!

Двигаясь на цыпочках, как воришка, девушка выглянула в коридор, мельком посмотрев налево, чтобы убедиться в собственной безопасности. Оттуда в ответ за ней пронаблюдал Кощей внимательно, ехидно даже, хотя к чему тут было ехидничать?

Она спешно толкнула входную дверь, и та легко поддалась, выпуская продрогшую в мокрой одежде Лизу на свободу, в зыбкую хватку подъездных теней.

С улицы доносились звуки дождя.

Не заболеть бы.

До дома пришлось бежать быстро, прикрывая голову рюкзаком и молясь, чтобы не вымок насквозь альбом с заветным номерком.

Это было почти про доверие. Представились сразу зыбкий бумажный мостик, растянутый над пропастью, протянутая навстречу рука. Ухватиться или отпустить? Что выбрать? Почему Кощей вообще дал ей шанс вернуться в пропитанную сигаретным дымом квартиру после всего, что сказал и сделал? Почему сразу не прогнал, раз видеть не хотел?

Задремала девушка уже в родном подъезде, не став стучать в дверь квартиры или звонить — пусть знают, что больше не будет она упрашивать. Свернулась только клубочком под электрощитком, подложив рюкзак под голову.

И не побоялась же, что увидит кто.

Совсем не побоялась.

Утро встретило ее некрепкой хваткой за воротник кофты, шипением на ухо, втаскиванием за дверь, хорошим ударом спиной о стену, аж до звездочек в еще не разлепившихся глазах.

— Ты совсем с ума сошла? — отец тряхнул Лизу еще раз, и она неловко привстала на цыпочки, пытаясь высвободиться, еще толком не понимая, где находится. — Как безродная там лежишь, в грязи! Что, места другого не нашла? Или кровать недостаточно мягкая, а? Мать бегала, искала весь вечер, а ты, тварь!.. — он оттолкнул ее в сторону, и девушка съехала обратно на пол, закашлявшись. — Умывайся иди, живо с глаз моих прочь!

— Ты где была, а?.. — подхватила девушку под руку уже матушка, уволакивая в ванну, придерживая за локоть. — Я же весь подъезд обошла, даже на улицу выбежала, а тебя не было нигде!

— Сказали же, что не пустите.

Говорить было больно и мокротно, в груди свербил кашель, немного ныла голова. Заболела таки. Сломалась.

Сунула ладони под горячую воду, не слушая воплей и разговоров на фоне, ощущая собственную дрожь, пока в зале нашептывал новости телевизор. Что-то брякнуло, хлопнуло после, крикнуло, шаги вновь зазвучали по направлению к спине Лизы, замерли за ней.

— Я Маше звонила, а тебя не было у нее, — матушка дернула дочь за плечо, и та поддалась, обернувшись, — только вот ее тоже дома не было, Алевтина Андреевна думала, она у нас. Во что вы обе впутались, а? Во что она тебя затащила?!

— В ДК она была, — девушка кашлянула в ладонь, — танцевала. Какое тебе дело?

— Ты как со мной разговариваешь?

— Так и разговариваю. Она в ДК была, а я на площадке детской под «грибком». Не веришь? Твоя проблема, — Лиза выключила воду, протерев свое лицо еще мокрой ладонью. — Я устала доказывать хоть что-то, мне на курсы пора, извини. — Шмыгнув носом, она плечом отодвинула родительницу, выбираясь в коридор.

Продрогшая, холодная, никакая.

— Поешь хоть. — Предложили в спину, добивая. — Я макароны отварила.

— С тушенкой?

— С тушенкой, — матушка аккуратно взяла дочь за руку, направив на кухню, где усадила на стул, принявшись хлопотать у плитки, подогревая остывший после завтрака чай, — бутерброд будешь? С сыром.

— Буду.

Девушка подперла щеку рукой, наконец отпустив лямку рюкзака, и он упал под стол с тихим шорохом, разделяя время на «до» и «после». Здесь было не как у Кощея в квартире, его зеленушные стены со сдернутыми обоями, казалось, могли присниться только в кошмарах, принеся с собой стойкий сигаретный запах вперемешку со спиртовым.

Дома было уютней, никто не прожигал взглядом, задавая одни и те же вопросы...

Но в то же время Лиза почему-то подумала о том, что и там ей было неплохо, в этой неожиданности, импульсивности, болезненном страхе. Ей не понравилось это ощущение, но зацепил прямой взгляд в глаза, изувеченная насмешливость, никакая заинтересованность.

Здесь ее хотя бы ждали. А там?

Чихнув, девушка протянулась за конфетой в разноцветном фантике.

— Дома сегодня пересиди, не надо идти никуда, я позвоню на твои курсы, сообщу, — матушка поставила напротив тарелку, от которой вверх струился мягкий, влажный пар. — И переоденься, ты ж мокрая вся, совсем простынешь.

— Сейчас переоденусь.

Она ушла в свою комнату ненадолго, уволокла туда и рюкзак, поприветствовав плюшевую собаку коротким поцелуем в щеку. Присела на край кровати, сняла кофту с майкой и бриджами, надела домашнее — пижаму в синюю полоску, будто снятую с матроса, вернулась на кухню.

Матушка уже сидела на стуле, горестно глядя в ее сторону.

— Какая ж ты худющая стала, не узнаю я тебя. — Сказала, покачав головой с недовитыми пергидролевыми кудряшками. — Ты ж вообще не ешь. У тебя на учебе проблемы? Обижает кто? Ты мне-то сказать можешь, Лиз.

— А толку? Никто не обижает, в порядке все.

— Ну я же вижу, что не в порядке! Бледная вся, осунулась, домой не приходишь, задерживаешься где-то. И еще Машка эта твоя... она тебя звала в ДК, да? В этих кругах их позорных танцевать? — новый день — новый допрос, пока девушка берется левой рукой за вилку.

— Не звала она меня никуда, одна ходит. Я бы и не пошла, — Лиза сунула в рот макаронину, бегло прожевав, — ты же знаешь, мне репутация отца дорога.

— Дорога... конечно, дорога! Тебя ж наверняка половина подъезда видела, как ты на полу спишь. — Матушка возмущенно свела брови, стукнув по краю стола ложкой. — Считаешь, это — репутация? А что скажет Зина? А папа с работы опять вернется злой, как черт, это тоже — репутация?

— Я спать хочу, — шмыгнула носом, — голова сильно болит, есть у нас анальгин? Мне половинку таблетки.

— Есть, конечно.

Засыпать с Полканом в обнимку было спокойно и уютно, хоть температура уже и начала бить по телу вкупе с легкой тошнотой. Простуда, может даже и ангина, главное чтобы не грипп какой прицепился, а то вон сколько их: свиных, птичьих, на любой вкус!

Сны были тягучими, как жидкий клей, цепляющимися за сознание. То Кощей снова явился, улыбающийся и острый, сидящий напротив, то Соня рыжеволосая опустилась вдруг рядышком на колени, поцеловав в веснушчатую щеку. Шепнула что-то нежно — и развеялась, как в последний раз.

За покупками бы... вытянуться в магазин, набрать тряпья, пощупать хлопок, фатин, шелк, расслабиться, позабыв про дефицит. В комиссионку б сбегать с Машей, как раньше, поглазеть на вентиляторы, норковые шапки, флакончики французских духов и кассеты с мультиками. Жевательную резинку напополам купить — и пойти на карусель дворовую, чтобы ветром обдуло лицо, рассмеяться наконец.

Пожить бы. Хоть день пожить.

— Ты что, дома ее оставила? Я за что деньги плачу, а? — послышалось вечером, когда хлопнула входная дверь, выталкивая Лизу из сна.

— Не ты платишь, а мы. — Ответила ему матушка. — Простудилась она, пусть отлежится хоть пару дней, не то в больницу сляжет, как тогда. Принципиальная... вся в тебя, если так подумать.

— Была бы в меня — в школе сидела бы сейчас, потом в институте, а не отлеживалась, завтра пусть на учебу свою идет.

— Никуда она завтра не пойдет, ты меня слышишь вообще? Опять мононуклеозом заболеет и что тогда? Сразу гроб готовить? В прошлый раз еле выпутались, никуда не пущу. — Родительница, кажется, рассердилась по-настоящему, и голос ее задрожал. — Это из-за тебя все, из-за твоего воспитания! Родную дочь из дому выгонять!

— А сама-то ты где была вчера? — осадил ее отец. — Что ж в милицию тогда не позвонила, не растрезвонила? Думала, побегаешь, вид поделаешь и все наладится? Не бывает так, Люб, очнись!

— Это ты очнись, солдафон! — пощечина, еще одна, крик, визг.

Все.

Лиза накрыла голову подушкой, тщетно попытавшись отключиться снова. Всегда бледные щеки ее сейчас горели пунцовым от внутреннего жара, даже в лежачем положении мир вокруг покруживался и ехал.

— ...давай просто уснем, — она обняла левой рукой свою игрушку, жмурясь, а затем коротко прокашлялась, ощущая режущую боль в горле, которое совсем обложило изнутри.

Утро наступило быстро, но ничего не принесло.

Спустя пару дней на дом вызвали детского врача.

— Вдохни поглубже... где ж ты простудилась так опять? Лето на дворе, — поцокала языком педиатрша, касаясь спины девушки плашкой стетоскопа. — Хрипов нет, ангина это, горло вон какое красное. Повернись, — она сунула деревянную плоскую палочку Лизе в рот, осмотрев вспухшие гланды. — Видите? Гнойная ангина-то, с осложнениями. В больницу поедете?

— Не поеду я в больницу. — Сипнула.

— А дома лечиться от этого можно?.. у нее учеба, понимаете? Медицинские курсы летом только идут, в больницу никак нельзя, пропустит же все. — Матушка, сидящая на краю кровати, только всхлипнула:

— Пожалуйста.

— И дома можно, и в больнице можно, я сейчас выпишу все. Горло димексидом полоскать, от температуры, если тридцать восемь градусов будет, парацетамол пить. Люголем мазать дважды в день миндалины. И постельный режим! Никаких гулянок, встреч с подружками, твердой пищи. Поняла меня? — спросила врачиха, и Лиза коротко кивнула, посмотрев ей в глаза.

Она все время что-то пыталась там, на доньях чужих зрачков, отыскать.

Помогите.

Мне.

Прошу.

— Спасибо, это Вам за то, что приехали, — сунула матушка женщине в руки маленькую баночку красной икры, затем шепнув на ухо так громко, что даже дочь услышала:

— Только никому не говорите, ладно? Она у нас болезная такая... от любого сквозняка заболевает!

— Компотов и морсов пусть пьет больше, закаливается, — важно подметила педиатрша, убирая полученное в сумку, — не кормите ее, что ли? Или не ест? Так и то туберкулезника далеко, чахлая такая девочка выросла.

— Сплюньте! Какой туберкулезник...

— Тьфу-тьфу, — врачиха стукнула по плашке стола, направляясь на выход. — Но Вы следите все-таки, Вы же мама ее. А то что это за череда получается? То миозит, то мононуклеоз, то ангина теперь, уже третья за год. Витаминчиков больше давайте, что ли, в деревню к бабушке хоть в августе свозите, там на солнышке, на молочке здоровье быстро выправится!

— Оставила нас бабушка наша, — качнула головой родительница, — в том году.

Отец вечером не пришел, как и всегда в день крупной получки, загулял где-то, наверное, а может снова к любовнице унесся, пуша хвост.

Телефон брякнул в десятом часу в коридоре, как набат, и матушка ответила сиюминутно, выскочив из кухни, явно надеясь, что это он.

— А кто ее просит? — недолгое молчание прервалось внезапным всхлипыванием, задрожавшими ногами. — Лиз, подойди, — вдруг тихо, будто мышка нашептала, попросила. — Тебя зовут, господи боже мой, что же это такое-то...

— Алло?.. — девушка, пошатываясь, все же дотянулась до коридора, кое-как прижав трубку плечом к уху, силясь сосредоточиться.

— Света умерла. — Сказали с той стороны. — Повесилась.