anxiety

Сигаретный дым уродливыми изгибами растворяется в прохладном ночном воздухе. Мысли растекаются в черепной коробке и тянутся, будто эластичный мармелад. Приятно.

Ветер щекочет тонкую кожу до мурашек. В мягкой, обволакивающей темноте удаётся разглядеть горящий кончик сигареты и нежно очерченный профиль. Волосы Сонхёна, как всегда, не самым удачным образом падают тому на глаза. И снова хочется в привычной манере зачесать чужие пряди назад, но рука Гонхо на полпути замирает.

Он не помнит, в какой момент тактильность из потребности превратилась в его злейшего врага. В какой момент конечности замёрзли, покрытые толстой ледяной коркой страха.

Он отводит взгляд.

Многоэтажные здания в ночном городе тоже будто замерли. В предвкушении или страхе — Гонхо понять не сможет, но если бы у них были глаза и брови, они бы точно нахмурились.

— Ты чего? — Слишком знакомый голос обеспокоенно проносится у самого уха и заставляет вздрогнуть. Еле заметно. Но Сонхён замечает и настораживается немного сильнее.

Глубокий вздох и попытка не задохнуться мыслями, не подавиться ощущениями и не умереть от чувств.

— Помнишь ту деревню, где мы познакомились? — Возможно, это прозвучало чересчур внезапно для окружающей их атмосферы и недавнего диалога про то, какие рыбки с какими лучше уживаются в аквариумах.

И без того мягкие очертаниями глаза Сонхёна округляются чуть сильнее. Сердце пропускает пару ударов, но следующие оказываются настолько сильными, что, кажется, они могли бы проломить рёбра.

Точно так же, как Сонхён пропускал маленькие задатки чувств, чтобы в итоге оказаться силой прижатым к половицам от силы их удара.

Он смотрит на Гонхо пару секунд и нервно сглатывает, потому что ответного взгляда не получает. Его черты лица такие острые, что, кажется, скулы и линия челюсти способны порезать больнее тонкой бумаги. Возможно, это правда.

— Помню, конечно. Недавно хотел тебе предложить туда поехать, кстати.

Удар под рёбра. Осколок стекла меж позвонков. Ничего не выражающий ответный взгляд.

Приходится зажмурить глаза, чтобы вернуться в реальность, где получается несколько секунд ничего не ощущать.

— Вот как? Я думал, что ты захочешь никогда больше не вспоминать это место. Тем более со мной.

Совсем небольшие осколки блестящей россыпью царапают тонкую белоснежную кожу.

Ничего не чувствовать.

— Я хотел. — Удушающая честность хуже кома в горле.

– Что тебе помешало?

— Ты?

Голос надламывается в неуверенности. Нос больше не морщится от неприятного сигаретного запаха. Сонхён ненавидит этот запах, но больше не сопротивляется.

Возможно только потому, что этим пахнет Гонхо.

***

— Ты что, куришь? — голос совсем робкий и почти детский. Он звучит так перед тем, как начнёт ломаться и станет в несколько раз ниже. — Где ты их берёшь?

Гонхо шикает и просит молчать, потом хватает за запястье и тащит как можно дальше от дома.

Деревушка не кажется такой осуждающей в сравнении с огромными однотонными многоэтажками. Здесь птицы поют о любви и счастье, а людей не волнует ничего, кроме собственной жизни и растительности. Здесь воздух настолько чистый, что лёгкие не просто дышат, а наслаждаются количеством кислорода.

Не считая того воздуха, что рядом с Гонхо, пару раз оглянувшегося и зажавшего сигарету меж пальцев. Они быстро оказываются на небольшом мостике, окружённом высоким камышом около речки. Здесь только из-за этого никто, кроме них, не ходит.

Сонхён ещё раз спрашивает про сигареты, закашливаясь густым неприятным дымом. Гонхо намеренно выдохнул рядом с его лицом и рассмеялся. Бесстыдник.

— Хочешь попробовать? — Гонхо всё ещё смеётся. Так звонко, что рёбра непроизвольно сжимаются.

Сонхён медлит пару секунд. Смотрит сначала на Гонхо, а потом на сигарету, зажатую меж его тонких узловатых пальцев. Мысль проскальзывает настолько резко, что напоминает удар, от которого моментально теряешь сознание.

Сонхёну всего семнадцать. Семь лет назад он впервые познакомился здесь с мальчишкой-одногодкой из Сувона. Тот говорил по-корейски немного со смешным акцентом, но с умным видом. Улыбался широко и главное заставлял улыбаться в ответ.

Практически три года назад Сонхён осознал, что влюблён в Гонхо. Нет, он не хотел это признавать до последнего. Это же так странно, смотреть каждый раз на губы лучшего друга и давиться желанием их поцеловать. Ужасный и отвратительный — таким он считал себя в четырнадцать. Прятался под одеялом ночью и сгрызал в тревоге ногти с кутикулами, кусал губы и бил себя по щекам каждый раз, когда в голове возникал выученный наизусть образ этого серьёзного на вид парня, который улыбается красивее всех в мире.

После его объятий и прикосновений на коже оставались невидимые отпечатки, напоминающие шрамы. Сонхён хотел содрать их обкусанными ногтями, пока не понял, что сделать с этим он увы, ничего не сможет.

Гонхо однажды признался ему, что его тоже — как и почти любого подростка — беспокоил вопрос собственной ориентации. Что в его провинции жило очень много тех, кто любит человека своего пола. И что ему кажется, что все зря так плохо к этому относятся.

В тот момент Сонхёну хотелось исчезнуть, провалиться под землю — что угодно, лишь бы не думать о том, что у него есть шанс.

Но сейчас...

— Хочу, — он вдыхает и, вместо того, чтобы потянуться за сигаретой, он немного подаётся вперед. Хватает Гонхо за затылок и замирает в нескольких миллиметрах от его губ. Пару секунд смотрит на то, как округляются его глаза.

Между ними только шумное дыхание и приглушенный шелест камыша.

Сонхён вздрагивает, когда Гонхо придвигается ещё ближе. Сталкивает вместе их губы и замирает. Сердце раскалывается на тысячи маленьких осколков, напоминающих стекло. Нос забивается остатками сигаретного запаха.

Сейчас от него не хочется закашляться.

Он закрывает глаза. Чуть двигает губами, пытается распробовать и чувствует, как ему охотно отвечают. То ли от неумения, то ли от тревоги Сонхён поддается ритму Гонхо. Приоткрывает губы и наклоняет голову. Гонхо сквозь полуприкрытые веки замечает, как его ресницы трепещут. Ничего не понимающее сердце старается достучаться до обладателя с сигналом о помощи.

На губах Гонхо эфемерно ощущается горечь. Так вот, какие на вкус сигареты. Терпкость смешивается с привкусом крови — недавно затянувшаяся ранка на сухих губах Сонхёна неприятно лопнула.

С каждой секундой скольжение становится всё мягче, а ощущения — всё приятнее, не считая тревоги, норовящей разорвать грудную клетку. Но на неё нет никакого желания обращать внимание. По крайней мере сейчас: когда Гонхо такой робкий и чувствительный, когда он позволяет прикусывать собственные губы и смущённо улыбается на каждое столкновение зубов.

Это глупо. Поцелуй выходит ужасно сумбурным, горьким и сладким одновременно. Таким же нервным и тревожным, как Гонхо. Таким же неоднозначным, как их чувства.

Вместо рёбер теперь осколки, а вместо правильно работающего мозга — отвратительный бардак, хаос, напоминающий большую тучу.

Душа норовит утечь сквозь пальцы, как песок, когда Гонхо отстраняется. Его глаза — стекло, не выражают совсем ничего, кроме испуга.

— Ты... — подобрать слова не просто тяжело, а буквально невозможно. Происходящему не получается найти даже описание, не говоря уже о том, чтобы как-то характеризовать это вслух.

Гонхо напоминает ожившую тревогу, сжавшуюся в комок и не желающую никакого контакта. Он почти опускает глаза, когда звучит:

— Прости.

Извиниться не значит загладить вину. Он поддаётся очередному порыву и вновь примыкает к чужим губам. Но глаза не закрывает — не может, пока не увидит, как я Гонхо снова решится.

В этот раз выходит намного резче. Всё так же угловато и странно, с тем же металлическим привкусом, но горечи намного меньше — вся она с губ и языка перебралась в грудную клетку, разрастаясь там и стискивая лёгкие.

Дышать трудно даже этим чистейшим деревенским кислородом. Пускай он и пропитан жизнью — сейчас перед глазами Гонхо маячит, кажется, сама смерть.

Но их не беспокоит ничего, кроме столкновения языков и желания быть ближе, ещё ближе. Чтобы не было ни миллиметра кислорода между ними. Чтобы каждой клеточкой ощущать каждый миллиметр кожи.

От недостатка дыхания приходится оторваться. Чтобы после надежды вдохнуть свежий воздух задохнуться от неловкости.

— И как тебе?

— Что? — Сонхён промаргивается, ощущая себя только глупее.

— Ну, сигареты. Понравилось?

От очередного звонкого смеха Гонхо вновь хочется провалиться сквозь землю. Или задохнуться сигаретным дымом.

***

— Я? — Гонхо переспрашивает, вновь затягиваясь и отворачиваясь к серым многоэтажкам. Потом тянется в карман за пачкой сигарет и достаёт одну. — Будешь?

Сонхён всеми силами старается отогнать моментально всплывшее в голове воспоминание. Не думать о том, какие на вкус тогда были губы Гонхо — хотя это очевидно.

— Уже не свою попробовать предлагаешь.

Так странно это говорить сейчас. Через пять лет, когда они уже не те сумбурные и хаотичные подростки, что отдыхают в деревне летом и прячутся в высоких камышах от лишних глаз.

До сегодняшнего дня они вспоминали тот поцелуй всего раз — на какой-то очередной тусовке у Мартина. Тогда сильно выпивший Сонхён признался, что сигареты любит, только если они на губах Гонхо. Того словно током ударило, он отшатнулся и почти протрезвел. С огруглившимися глазами старался доказать, что это просто отвратительная шутка.

Они решили, что лучше это просто-напросто не упоминать. Страх наделать ошибок оказался сильнее теплившихся в груди чувств.

За это время действительно многое изменилось: Гонхо с каждым годом становился всё серьёзнее, тревожнее, отрешённее. Детские черты утекли с его лица, словно дождевые капли. Взгляд стал острее и темнее. Но это всё ещё тот Гонхо — робкий и нервный. Сонхён не заметил, как сильно тот стал бояться прикосновений. Его прикосновений.

— А ты хочешь? — равнодушно. Трудно, на самом деле, сделать вид, что предыдущая фраза не застала врасплох. Но у Гонхо получается звучать так, будто они обсуждают, какие шторы выбрать в их квартиру.

— Я...

— Молчи. Мы договаривались. — Как легко одной фразой было убить подобие надежды.

И Сонхён молчит. Отворачивается и старается разглядеть в этих отвратительных многоэтажках то же самое, что в них смог рассмотреть Гонхо.

В его мирке нереально в этих ровных углах и скучном цвете разглядеть хоть что-то привлекательное. Как и в сигаретах, в их дыме, таком же сером. Но почему-то Гонхо всё это ужасно идёт: и мрачность, и болезненно-светлая кожа, и вечные синяки под глазами, и отрешённость. Он безумно красив в своём холодном безразличии.

Но Сонхён — во многом его противоположность. Несмотря на нервозность, он привык идти на риск.

— Ты мне, кстати, нравился тогда. Помню, влюблён был в тебя по уши, — у него тоже хорошо получается состроить равнодушие. Никаким образом не показывать ностальгию. — Только поэтому я тем летом уехал обратно в город раньше. Не мог больше видеть тебя так часто и запрещать себе к тебе прикасаться.

Гонхо кашляет. Неприятно и сухо. Сонхён и предположить не может, о чём он думает. Но терять было уже нечего.

— Ты серьёзно?

— К сожалению.

Жалеет ли он об этом? Возможно. Но при одной мысли в грудь бьёт осознание, что сейчас, с этим Гонхо выстроить ничего подобного не получится.

Раскаяние успело проесть в груди дыру и построить себе дом из осколков от рёбер.

— Ты мне тоже, — выпаливает Гонхо и делает очередную затяжку, — но тогда ты извинился и сказал, что это не то, о чём я подумал. И я больше не стал к тебе лезть.

В его голосе очевидно просачивается сожаление, как бы он ни хотел его скрыть, спрятать далеко в подсознание и закрыть на тысячи замков.

— А сейчас?

— Что? — Он прекрасно понял вопрос. Но мозг рефлекторно сослался на нервозное замешательство.

Отвратительно ощущать себя сейчас настолько открытым, настолько честным и робким.

— Сейчас... Ты бы мне ответил? — Сердце пару раз переворачивается от подкатившего страха.

— Если ты опять назовёшь это глупой ошибкой — нет. — на секунду Гонхо даже измученно улыбается. Очевидно, он несколько раз пожалеет об этом диалоге и о том, что поддался и позволил себе нарушить их общий договор. — А что, поцелуешь?

На раздумья не остаётся ни секунды. Нервозность в голове ставит таймер до взрыва.

И Сонхён целует.