Хогвартс экспресс?

***

Дни проходили за увлекательным чтением множества магических фолиантов. Кажется, за это время Гарри прочитал больше, чем за всю прежнюю жизнь. Вся новая информация вызывала множество вопросов и создавала трудности. Гарри всё это время не думал о родственниках, да и ему самому не особо хотелось. Мальчик был слишком занят изучением новой ветви дерева своей жизни. Каждый день проходил словно один увлекательный сон. Но любому сну суждено прерваться. Гарри с самого начала задавался вопросом: каково там, в магическом мире? В Косом переулке было шумно и оживлённо, но будет ли так же и в остальных местах? Все эти вопросы только сильнее затрудняли понимание мальчика о и так мало известном ему мире.

Вскоре время дотянулось до первого сентября. День, когда Гарри впервые суждено было отправиться в школу чародейства и волшебства Хогвартс. Этого дня мальчик ждал весь месяц. С утра Гарри был на взводе, он несколько раз перепроверил свой чемодан, чтобы ничего не забыть. Книги стояли аккуратными рядами в чемодане мальчика. Его немногочисленные вещи были сложены. Волнение и предвкушение разрывали грудную клетку молодого мага. Гарри понимал, что теперь ему не придется возвращаться в дом к семейству Дурслей почти целый год.

---

Платформа 9¾ встретила Гарри гомоном множества магов. Все прощались с людьми, которые провожали их, или разговаривали со знакомыми. Перед перроном стоял Хогвартс-экспресс, длинный и даже слегка старомодный поезд. В окнах виднелось много детей разных возрастов. Гарри огляделся, пытаясь найти вход в поезд. Среди людей взгляд Гарри зацепился за семейство, рядом с которым стоял уже знакомый ему Драко Малфой. Рядом с Драко на перроне стояли сама воплощенная элегантность и холодное высокомерие рода Малфоев.

Справа от него, опираясь на гладкую трость из черного дерева с серебряным набалдашником в виде головы змеи, возвышался Люциус Малфой. Его осанка говорила о врожденном превосходстве, а длинные платиновые волосы, ниспадающие на темные бархатные мантии, были безупречны, как и все в его облике. Холодные, бледные глаза цвета льда скользили по толпе с выражением легкой скуки и глубокой, непоколебимой уверенности в своей исключительности. Каждая черта его лица была отточенной и резкой, а тонкие губы часто складывались в усмешку, лишенную тепла. Он не просто стоял — он владел пространством вокруг себя, а его трость отбивала тихую, властную дробь.

Слева, подобно изваянию из белого мрамора, замерла Нарцисса Малфой. Ее красота была ледяной и отстраненной, лишенной всякой мягкости. Идеально прямые светлые волосы обрамляли высокомерное, бледное лицо с высокими скулами и пронзительными голубыми глазами, в которых читалась вековая спесь. Ее поза была безупречно прямой, а роскошные шелковые одежды зеленых и серебряных тонов ложились безукоризненными складками, не терпящими ни морщинки, ни суеты. Ее тонкие, почти прозрачные пальцы с длинными ногтями лежали на плече сына — жест скорее демонстративный, чем нежный, утверждающий право собственности и принадлежность к чистой крови. В ее молчаливом присутствии ощущалась тихая, непоколебимая сила и готовность на все ради семьи.

Вместе они представляли не просто родителей, а неприступную крепость древнего рода, живую геральдику в серебре и черном, чье холодное величие отталкивало и внушало трепет. Они были двумя сторонами одной медали: он — расчетливая власть и открытое презрение, она — ледяная гордость и несгибаемая воля, спрятанная под маской безупречности.

Гарри смотрел на семейство Малфоев с неким восхищением. Семья Драко была явным воплощением чистокровной семьи из книг, которые читал мальчик. Гарри медленно подошёл к Малфоям. На нём была та самая форма, которую он выбрал для себя в магазине мадам Малкин. Подойдя к Драко, мальчик склонил голову в знак приветствия и сказал:

— Приветствую вас, Драко Малфой.

Все взгляды семейства обратились к молодому магу.

Люциус оценил его холодным, изучающим взглядом. Взгляд старшего сразу зацепился за шрам на лбу мага перед ними.

***

Поезд, стоявший перед ним, встретил его не просто гулом машинного отделения и шлейфом пара, но всей своей вековой, затаенной сущностью. Он был не средством передвижения, а Порогом, живым существом из стали, дерева и магии, которое вот уже второе столетие забирало детей из мира суеты, газет и телефонов в мир, где воздух дрожит от заклинаний, а в старых стенах шепчутся привидения. Он был гигантским рубежом между «до» и «после», и для каждого первокурсника, впервые задирающего голову, чтобы увидеть дымящуюся громадину на рельсах девятого и трехчетвертного пути, он навсегда оставался первым, самым ошеломляющим чудом.

Внешний вид поезда не поддавался описанию в категориях обычных железнодорожных энциклопедий. Это был не просто паровоз алого цвета — он был слишком алым, слишком ярким, словно краску замешивали не на олифе, а на зелье, отчего она не выцветала ни под дождем, ни под солнцем, сохраняя сочность только что распустившегося мака. Паровоз, мощный, с большими ведущими колесами и изящными, почти женственными линиями тендера, казался одновременно и антикварным, и вечно юным. Его номер, «5972 «Хогвартский», был выведен изящной вязью на боку кабины, но главной отличительной чертой был геральдический щит, венчавший его «лоб»: на нем, в обрамлении золотых львов и серебряных орлов, переплетались гербы всех четырех факультетов — Гриффиндор, Когтевран, Пуффендуй и Слизерин. Глаза-фары паровоза не были просто стеклянными дисками; в их глубине мерцал странный, теплый свет, словно внутри горел не электрический фонарь, а захваченная и прирученная магией молния. Иногда, особенно в сумерки, казалось, что этот взгляд — осознанный, оценивающий, и он следил за суетящимися на перроне детьми, будто старый, мудрый пес, готовый везти свою ораву в безопасное место.

Вагоны, прицепленные к могучему паровозу, тоже были особенными. Их деревянная обшивка, темного, почти черного дуба, отполирована поколениями учеников, прислонявшихся к ней, и руками проводников, обходивших состав с тряпкой и ведром волшебного полироли, отгоняющего пыль и царапины. Окна — большие, чистые, в латунных рамах — откидывались вниз, и из них уже выглядывали знакомые друг с другом студенты, выкрикивая приветствия, перекидывая чемоданы или просто высовываясь, чтобы вдохнуть особый воздух перрона, пахнущий угольным дымом, сладкой выпечкой из торговой тележки и волнением. На дверях каждого вагона красовалась та же геральдическая эмблема, что и на паровозе, но меньшего размера, и под ней — стилизованные цифры, указывавшие не на номер вагона, а на примерный период его службы: «с 1840 г.», «с 1867 г.». Это были не просто цифры; это была летопись.

Но истинная магия начиналась внутри. Переступив порог вагона через складную медную ступеньку, попадал в мир, резко отличный от всего, что было снаружи. Во-первых, пространство. Оно обманывало глаз и чувства. Снаружи вагон казался стандартным, может, чуть просторнее обычного британского купе. Но внутри... внутри он был просторным, уютным салоном. Купе не были тесными клетушками; они представляли собой уединенные гостиные на четверых, шестерых, а в некоторых, таинственных вагонах, и на большее число человек. Стены были обшиты тем же полированным дубом, что и снаружи, но здесь его дополняли бархатные, цвета бордо или изумрудной зелени, диваны, глубокие и мягкие, на которых можно было утонуть. Они были застелены ткаными пледами с теми же факультетскими узорами. В каждом купе было большое окно с тяжелой портьерой на случай, если захочется уединиться или вздремнуть, а под потолком, в бронзовых бра, горели не лампочки, а маленькие, дружелюбные огоньки — захваченные в сеть светлячки или, как утверждали старшекурсники, миниатюрные домашние эльфы, чья единственная задача — светить ровно и тепло.

Воздух в вагоне был насыщен ароматами, создававшими неповторимый букет: запах старой, добротной древесины, пропитанной вековой полировкой; сладковатый дымок камина (хотя видимых каминов не было, в каждом купе стояли небольшие печки-буржуйки из латуни, в которых весело потрескивали волшебные, не дающие гари и копоти, поленья); едва уловимый аромат пергамента, кожи и сушеных трав — следы тысяч прочитанных здесь книг, развязанных и завязанных рюкзаков, зелий в склянках, привезенных из дома. И над всем этим — запах свежей выпечки, который, словно невидимый проводник, вел к середине состава, где двигалась знаменитая тележка.

Сама тележка была произведением искусства. Резная, из светлого ясеня, она казалась невесомой, хотя была завалена грудами сластей. Ее колеса, обернутые в мягкую резину, бесшумно катились по ковровой дорожке коридора. Ее толкала немолодая ведьма в аккуратном переднике, чье лицо было испещрено добрыми морщинами, а глаза лучились неподдельным интересом к каждому ребенку. «Что пожелаете, дорогие?» — ее голос был звонким, как колокольчик. Ассортимент был легендарным: Шоколадные лягушки, чьи коробочки так и норовили выпрыгнуть из рук; Берти Боттс с его непредсказуемыми вкусами от «варенья» до «уха»; Тыквенный сок в прохладных бутылочках, поющий тихую песенку, когда его откупориваешь; Кремовые пирожные, вздымающиеся легкой пеной; Леденцы на палочке, меняющие цвет языка; Соломки со слизняком — на любителя. Покупка у этой волшебницы была ритуалом, таким же обязательным, как и сама поездка.

Но Хогвартс-экспресс был не просто комфортабельным транспортным средством с буфетом. Он был микрокосмосом школы, движущимся преддверием Хогвартса. Здесь, в уютных купе, закипала социальная жизнь на предстоящий год. Старшекурсники искали друг друга, делились летними впечатлениями, хвастались приобретенными безделушками или новыми заклинаниями, выученными тайком. Третьекурсники, впервые получившие разрешение посещать Хогсмид, с важным видом обсуждали маршруты. Командиры факультетов, уже в мантиях с нашивками, делали первые, пока неофициальные обходы, присматриваясь к новичкам и напоминая о правилах. А первокурсники... Они сидели, прижавшись носом к стеклу, или робко переглядывались в купе, чувствуя смесь восторга и леденящего душу страха. Здесь заключались первые дружбы, которые порой длились всю жизнь, и зарождались непримиримые соперничества. Здесь, в сумерках перехода через Шотландию, в безопасности движущегося, гудящего пространства, доверялись самые сокровенные тайны и строили самые смелые планы.

Поезд имел и свои тайны, свои «мертвые зоны», известные лишь самым любопытным и настойчивым. Говорили, что в хвосте состава есть вагон, который появляется только тогда, когда кто-то особенно сильно нуждается в уединении — вагон-библиотека с книгами, которых нет в главном книгохранилище Хогвартса, или вагон-оранжерея с призрачными лунными цветами. Ходили слухи о купе, где время текло иначе — можно было провести там час беседы, а выйти, обнаружив, что прошло лишь пять минут пути, или наоборот. Существовала легенда о «Каюте Отшельника» — купе, которое находил лишь тот, кто был по-настоящему потерян и искал совета, и в нем путнику являлся не призрак, а некое подобие эха самых мудрых пассажиров прошлого, готовых к беседе. Проводники, старые гномы или молчаливые волшебники с вечными пятнами масла на комбинезонах, лишь усмехались, слыша такие расспросы, и говорили: «Поезд большой. Много чего в нем бывает. Ищи, да найдёшь ».

А еще были звуки. Это была отдельная симфония. Глухое, размеренное постукивание колес по стыкам рельсов — «тук-тук, тук-тук» — гипнотический ритм, под который так легко думалось и дремалось. Глухое могучее дыхание паровоза впереди, то учащающееся на подъемах, то переходящее в ровный, уверенный выдох на равнине. Скрип дерева, легкий звон стекла в рамах, отдаленный смех из соседнего купе, шуршание оберток от сластей, бормотание заклинания над не поддающейся расстегнуться молнией на чемодане... И иногда, совсем тихо, почти на грани восприятия, — музыка. Словно далекая шарманка или мелодия, которую наигрывали сами колеса на магических рельсах. Многие засыпали под эту невнятную, убаюкивающую песню пути.

И сам путь... Он был не просто маршрутом из точки А в точку Б. После того как поезд проносился сквозь кирпичную стену и вырывался на просторы сельской Англии, пейзаж за окном начинал меняться. Сначала это были знакомые поля, деревеньки, лески. Но чем дальше на север, тем больше проступала магия. Реки становились серебристее и извивистее, чем положено, в небесах иногда мелькали силуэты, слишком крупные для обычных птиц. Поезд мчался по мостам, под которыми в темной воде, как утверждали, жили русалки и гриндилоу; проносился мимо лесов, где между стволами мелькали огоньки — то ли феи, то ли странствующие огоньки. Иногда, в туман, в окне вдруг отражалось не лицо пассажира, а какой-то иной пейзаж — может, вид из окна пятидесятилетней давности, а может, и вовсе что-то из снов. А когда начинались горы Шотландии, и поезд, пыхтя, взбирался на серые, покрытые вереском склоны, в окнах появлялись табуны диких фестралов, бегущие параллельно составу, их крылья, невидимые для многих, едва не касались верхушек сосен. Это был спектакль, данный в награду за терпение, предвкушение самого прибытия.

Приближение к цели чувствовалось физически. Воздух в вагонах становился прохладнее, острее, пахнущим озерной водой и холодным камнем. Гул в коридорах нарастал — все начинали переодеваться в мантии, суетиться, собирать разбросанные вещи. И вот, после очередного поворота, из темноты осеннего вечера возникал он — силуэт замка на скале, освещенный тысячей окон, с башнями, вонзающимися в низкое небо. Общий вздох восхищения пробегал по всему поезду, от паровоза до самого последнего вагона. И в этот момент Хогвартс-экспресс, казалось, понимал свою миссию. Он сбавлял ход, его гудок издавал не резкий, а протяжный, почти торжественный звук, эхом раскатывающийся по горам. Он выполнил свою задачу. Он доставил своих птенцов к гнезду.

Он был больше, чем поезд. Он был Посвящением. Первым испытанием на доверие — доверие магии, которая скрывает пути и платформы. Он был нейтральной территорией, где еще нет факультетских гостиных, но уже кипят страсти. Он был хранителем традиций — сколько поколений волшебников прошло по его ковровым дорожкам? Он был утешителем для тех, кто скучал по дому, и вдохновителем для тех, кто рвался в бой. Его купе были свидетелями первых влюбленностей, глупых ссор, задушевных бесед и грандиозных планов. Он вез не просто пассажиров; он вез будущих героев, будущих министров, будущих исследователей и темных волшебников. Он был началом каждой истории, первой строкой в каждой главе школьной жизни.