ГЛАВА 11. ПРАВДА О КАМЕРАХ. «СТЕКЛО И КРОВЬ»

— Что это? — Марьяна замирает на пороге его кабинета.

На огромном мониторе — её комната. Её кровать. Она спит, свернувшись калачиком.

— Марьяна, я могу объяснить…

— Что это?! — кричит она. Голос срывается на визг. — Ты… ты смотрел, как я сплю?

— Я следил за твоей безопасностью.

— БЕЗОПАСНОСТЬЮ?! — Она хватает с его стола тяжёлый степлер и швыряет в монитор. Экран трескается, гаснет. — Ты смотрел, как я РАЗДЕВАЮСЬ?

— Я выключал звук. И отворачивался, когда ты…

— Когда я ЧТО? Когда я была голой? Когда я плакала в подушку? Когда я разговаривала сама с собой? — Она дрожит. Вся. От ненависти, от унижения, от стыда. — Ты не имел права!

— Я имею право, потому что люблю тебя.

— НЕ ИСПОЛЬЗУЙ ЭТО СЛОВО! — Она хватает вазу. Бьёт об пол. Осколки разлетаются. — ТЫ НЕ УМЕЕШЬ ЛЮБИТЬ! ТЫ УМЕЕШЬ ТОЛЬКО НАРУШАТЬ, ЛОМАТЬ, УНИЧТОЖАТЬ!

— Ты права. — Маркс не двигается. Стоит среди осколков, как памятник самому себе. — Я не умею любить. Но я учусь. На тебе.

— Я не подопытный кролик!

— Ты — вся моя жизнь.

— ЗАТКНИСЬ!

Она хватает рамку с фотографией. В ней — его мать. Марьяна замирает.

— Кто это?

— Моя мать. — Голос становится тихим. — Единственный человек, который… Она умерла, когда мне было четырнадцать.

Марьяна смотрит на фото. Женщина с усталыми глазами, но тёплой улыбкой.

— Она бы не одобрила то, что ты делаешь.

— Знаю.

— Она бы назвала тебя чудовищем.

— Знала бы — назвала.

Марьяна медленно ставит рамку на место.

— Зачем ты это делаешь? Зачем показываешь мне свою боль?

— Чтобы ты поняла: мы одинаковые. — Он делает шаг к ней. Она не отступает. — Мы оба — сломанные. Обманутые. Оставленные. Разница только в том, что я начал убивать, а ты — терпеть. Но внутри — одна пустота. Одна боль.

— Нет. — Она качает головой. — Я не такая. Я не убивала.

— Но хотела? — Он смотрит в глаза. — Хотя бы раз? Когда они вырывали твои волосы? Когда плевали в лицо? Когда мачеха говорила, что ты обуза? Ты хотела, чтобы они умерли?

Марьяна молчит. Потому что он прав.

Она хотела.

Каждую ночь. Каждый раз, когда засыпала с ножом под подушкой.

— Это другое, — шепчет она.

— Нет. — Он касается её щеки. — Это то же самое. Просто у меня хватило смелости. Или безумия. Не знаю.

— Не трогай меня.

— Не буду. — Он убирает руку. — Но не ври себе. Ты хотела их смерти. Я дал тебе это. Сделал за тебя грязную работу. Ты можешь ненавидеть меня за это. Но ты не можешь сказать, что тебе не стало легче.

— Мне не стало легче, — шепчет она. — Мне стало ПУСТО.

— Вот, — кивает он. — Теперь ты знаешь, каково это — быть мной. Каждый день. Каждый час. Пустота.

Она падает на колени среди осколков. Плачет. Впервые не сдерживаясь.

Маркс стоит рядом. Не обнимает. Не утешает.

Просто смотрит.

— Я ненавижу тебя, — говорит она сквозь слёзы.

— Я знаю.

— Я никогда не прощу тебя за камеры.

— Знаю.

— Я хочу уйти.

— Я открою дверь.

Она поднимает голову.

— Что?

— Я сказал — я открою дверь. Ты можешь уйти. — Он смотрит на неё спокойно. — Но если уйдёшь — не возвращайся. Потому что однажды я могу не сдержаться. И приду за тобой. Снова.

— Ты угрожаешь?

— Нет. Я предупреждаю.

Она встаёт. Берёт со стола ключи от дома.

— Ты отдаёшь мне ключи?

— Ты сама решаешь.

Она сжимает ключи в кулаке. Острые края впиваются в ладонь. Боль — настоящая. Не душевная.

— Если я уйду… ты убьёшь кого-нибудь ещё?

— Не знаю. — Он качает головой. — Надеюсь, что нет.

— Ты не врёшь?

— Тебе — никогда.

Марьяна смотрит на дверь. Потом на него.

— Я остаюсь, — говорит тихо.

— Почему?

— Потому что… — Она замолкает. — Потому что когда ты рядом — я не чувствую себя одной. Даже когда ненавижу.

Маркс закрывает глаза. На секунду его лицо становится человеческим.

— Спасибо, — шепчет.

— Не за что.